Вверх страницы

Вниз страницы

Town of Legend

Объявление

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Волшебный рейтинг игровых сайтов
Лучшие AD&D и RPG ресурсы Рунета
Town of Legend - литературная ролевая игра. Город, населенный демонами, авторский мир.
Horror, трэш, мистика, магия - вас ждет качественный жесткий отыгрыш с сильными партнерами. Несколько видов прокачки персонажа, огромный выбор школ магии, не договорные бои на арене и в локациях. Система иерархии "хозяин - слуга" с несколькими уровнями и возможностью игровым путем изменять иерархию.
Рейтинг игры 18+ В отыгрышах разрешены нецензурная лексика, насилие, хентай, юри, яой. Перед регистрацией мы настоятельно рекомендуем Вам изучить раздел «Информация». Обратившись в гостевую, Вы можете связаться с администрацией и получить больше сведений о мире. От гостей скрыта большая часть форума - увидеть технические разделы игры можно после того, как Ваша анкета будет принята в игру.
Регистрируясь, Вы соглашаетесь с данными условиями, а так же с тем, что Вы уже достигли совершеннолетия.








• Проводится набор модераторов. Подробней можно узнать в теме объявлений.


• Система игры: Локации
• Дата: Октябрь. 2015 год.



а д м и н и с т р а т о р ы:
Вилетта
Amber
м о д е р а т о р ы:
Ozzy
g a m e - m a s t e r s:
GameMaster

Jack
Хор Мэлет
р r - а г е н т ы:
Blue


Реклама на форуме разрешена только от имени:
Аккаунт: Спамер
Пароль: 0000

Правила рекламы
Наши баннеры
Дружба с городом


Друзья форума



ТОП-ы форума

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Town of Legend » Японская часть города » Токийский университет Тодай


Токийский университет Тодай

Сообщений 61 страница 69 из 69

1

http://savepic.ru/2475295.png

Токийский университет (Токё дайгаку), который также известен как Тодай (Todai, 東大), является крупным научно-исследовательским университетом, расположенным в Токио.
В университете имеется 10 факультетов, на которых учатся в общей сложности около 30 тыс. студентов (из них около 2100 – иностранцы). В общей сложности Тодай владеет пятью кампусами:  Хонго, Комаба, Касива, Сироканэ и Накано. В самом сердце кампуса Хонго находится пруд Сансиро.
В широких кругах Тодай расценивается как главный университет Японии и один из наиболее престижных университетов в Азии.

Структура Токийского университета

...|...

Факультеты:
1. Факультет права;
2. Медицинский факультет;
3. Технический факультет;
4. Факультет литературы;
5. Факультет науки;
6. Факультет сельского хозяйства;
7. Экономический факультет;
8. Факультет искусств;
9. Педагогический факультет;
10. Фармацевтический факультет;
11. Исторический факультет.

Студенческая жизнь

...|...

Клубы:
Всего в Тодае существует 344 различных клуба и несколько спортивных команд – по одной на вид спорта. Логично, что студенты могут находиться в клубах и командах только в период обучения, поэтому каждый год в апреле на первокурсников устраивается настоящая «охота»: таким образом, клубы пытаются удержаться на плаву и уберечься от закрытия.
Клубы при университете создаются самые разные: спортивные, «культурные», музыкальные, клубы, посвящённые различным увлечениям. При этом новичок, не найдя для себя подходящего кружка, не должен расстраиваться – он  всегда может создать свой собственный.
Общежитие Митака:
В общежитии Митака, которое расположено в одноименном городе, проживает множество иностранных студентов и предоставляется жильё для учащихся Комабы.
В каждой из 605 отдельных комнат есть необходимая мебель, кухня, душ, туалет, кондиционер и телефон.
Хотя большинство жителей Митаки находятся здесь всего два года, общежитие предоставляет значительную помощь иностранным студентам, а также японским студентам, которые только-только приехали в Токио учиться.

+2

61

Начало игры.

- Свобода. Равенство. Братство, - вместо приветствия возвестил Алан, быстро всходя на кафедру. - Révolution française  никто не называл "великой" - великой её назвала история.
Он обвёл взглядом аудиторию, свой сегодняшний небольшой кружок любителей покопаться в пыльных архивах прошлого.
- Bonsoir.
Сколько их было тут, энтузиастов, посвятивших свой вечер высоким материям, а не кружке пива в пабе через дорогу или стирке носков? От силы ползала, да и компания подобралась разношёрстная: совсем ещё дети-абитуриенты, заинтересованные в будущем предмете; залётные студенты прочих факультетов, отправленные туда учиться родителями, которые, конечно, знают лучше них; стареющие представители человечества, которым просто некуда больше идти по вечерам и, наконец, самые заинтересованные слушатели, уже окончившие университеты и, в большинстве своём, исчерпавшие тягу к знаниям, но ещё не поглощённые бытом. Прекрасно. Вот они - будут слушать.
- Меня зовут Алан Ривьер. Сегодня я, а точнее, мы с месье Токвилем, поднимем до сих пор не утихающую тему и обратимся к событиям, всколыхнувшим восемнадцатый век. Век, нещадно разодранный на две части, на "до" и "после", на монархию и республику. Действительно ли это событие - революция - столь необыкновенно, как оно казалось его современникам? Что же именно она разрушила? И что создала?
В истории неизбежно наступают такие моменты, когда развитие страны на определённом этапе приходит к своему логическому завершению и появляется необходимость переходить на новую ступень. Порой такие переходы кажутся слишком радикальными, да что там, невозможными, а люди в большинстве своём консервативны. И тогда кучке энтузиастов, понимающих суть вещей, приходится сквозь кровь и огонь буквально тащить свою страну дальше. Понимание необходимости перемен так или иначе приходит ко всем, но решиться на эти перемены могут немногие. В восемнадцатом веке верха общества постепенно начали осозновать, что старый порядок уже недействителен, что он, соответствуя своему названию, устарел. Конечно, нищим слоям населения, политически, да и просто безграмотным, не было никакого дела до хаоса, царившего в системе управления, до рыночных отношений, которые уже давно не двигались с места, до всего того, что могло волновать и волновало умы образованной части французского общества. Но крестьяне были неплохим рабочим инструментом, который можно было использовать в своих целях, потому что отними у голодного хлеб - и он поднимет на тебя оружие.
Управление страной оставалось на уровне Средневековья, в то время как сама страна семимильными шагами шла дальше, развивая торговлю, науки, промышленность, распространяя просвещение. Но всё это было цепко опутано нитями дворянских привилегий и веры в божественную власть короля. И пришло время задуматься - а правда ли королевская власть установлена самим Богом?

Алан замолчал и оглядел слушателей, ища в их глазах хоть искорку заинтересованности если не лекцией, то хотя бы информацией в ней. Кто из них, вернувшись домой, прочитает "L'Ancien Régime et la Révolution"? Кто хотя бы вообще запомнит это название?
Человечество развивается так медленно по одной простой причине - оно не оглядывается на прошлые ошибки и достижения, считая, что вот они-то точно сделают так, как надо, и никакой опыт предыдущих поколений им не поможет.
- Здесь нужно особо остановиться на правящем тогда короле, Людовике XVI. Судьба одного человека порой бывает более непонятной, запутанной и важной, чем судьба целой нации, и один-единственный человек своим одним-единственным словом или действием может изменить ход истории. Поэтому, прежде чем что-то сказать или сделать, подумайте, а не приведёт ли это к новой революции?
Людовик Шестнадцатый революции боялся. Он не был похож на своих предшественников: тихий, скромный, предпочитавший узкий семейный круг шумному обществу придворных. Он всходил на престол с самыми добрыми чувствами, искренне желая процветания родному краю, но был безволен и не мог стоять на своём, отменял принятые решения и не доводил до конца начатых реформ. Стоит задуматься - будь на престоле иной Людовик Шестнадцатый, состоялась бы революция?
Людовик желал как раз-таки свободы, равенства и братства, равномерного распределения податей, рапространения налога и на привилигированные сословия тоже, но...всё упёрлось именно в них, в эти сословия. Дворянство, парламент и духовенство восстали против благих намерений короля, не желая расставаться со своими привилегиями и правами, которых становилось на порядок меньше, зато обязанностей - прибавлялось. Особенно духовенство, места которому в пост-революционной Франции, как оказалось, предусмотрено не было. Глубоко теоретический момент - вот почему Токвиль отмечал, что Французская революция, будучи революцией политической, проходила по образу религиозной. У французской революции не было конкретной территории, несмотря на то, что происходила она во Франции. Парадокс, не правда ли? Более того, в результате ее были стерты старые границы на карте. Весь мир был готов к революции, но прогремела она именно во Франции, чтобы затем запустить цепную реакцию. Она сближала и разводила людей, невзирая на законы, традиции, характеры, язык, превращая соотечественников в лютых врагов, а чужеземцев делая братьями. Поверх всех национальностей она создала единое интеллектуальное отечество, гражданами которого могли сделаться люди любого государства. В анналах истории вы не найдете ни одной политической революции, схожей в этом отношении с французской - подобный характер можно обнаружить только в некоторых религиозных революциях.
Как правило, религия рассматривает человека самого по себе, не обращая внимания на особенности. Основная цель религии - урегулирование, выяснение отношений между человеком и Богом вне всякой зависимости от формы общества. Обращаясь к самим основам человеческой природы, религия может быть одинаково воспринята всеми людьми без исключения и применена повсеместно. Французская революция преобразовывала современный ей мир точно таким же образом, каким религиозная революция преобразовывала свой. Она рассматривала гражданина с абстрактной точки зрения, вне конкретного общества, подобно тому как религиозные революции имели дело с человеком вообще, вне зависимости от страны и эпохи. Её занимал вопрос не только об особых правах французского гражданина, но и об общих правах и обязанностях людей в области политики.

Ривьеру уже порядком поднадоело стоять за кафедрой, и он принялся расхаживать туда-сюда, заложив руки за спину и обращаясь скорее к пространству, чем к аудитории.
Он выдавал уже известную ему информацию не как истину в последней инстанции и не как открытие - всё могло быть оспорено и переиначено. Ему-то, в приницпе, было всё равно: его задачей было просто прочитать лекцию, но, вглядываясь в лица сидяющих в зале, он ловил себя на желании донести до них хоть что-то. Неуместную мягкость Людовика, ошибки Робеспьера, принципы революции - ведь всё это могло повториться, и здесь и сейчас могли сидеть будущие Руссо и Монтескье.
Так послушайте же, я никогда и ничего не говорю просто так.
- Но давайте отойдём от идей и видов революции и вернёмся к людям, её вершившим. Я не буду утруждать вас лишними датами, событиями и именами, месье Тосквиль этого не делал также, затрагивая лишь теоретическую часть вопроса. Заинтересованным в конкретике я настоятельно рекомендую подойти ко мне позже...ну а пока, перед тем как продолжить и перейти потом к описанию ключевых фигур революции помимо Людовика XVI, есть ли какие-то вопросы касательно уже сказанного? Принимаются не только вопросы, но уточнения, указания на ошибки, которые я вполне мог совершить в процессе, дополнения. Кто-нибудь?

Отредактировано Alan (2012-06-19 16:06:25)

+3

62

Слушай. Не отвлекайся. Следи за интонациями. За мимикой, жестами, словами. Ищи смысл, смотри вглубь.
Ты не для этого по капле выуживал золото знаний, чтобы сейчас посыпать голову пеплом. Время еще не пришло. Ты потерял не так много.
Так ли?
А почему тогда в горле першит, и кажется, будто ось земная сдвинулась на добрых полтора градуса? Незначительная, но все же разница – другая перспектива для глаз, иной угол обзора. Что-то произошло, и это что-то теперь мотыльком трепыхается где-то в сердечной сумке – маленькое, бесконечно глупое создание, стремящееся, как в объятия господа, на обжигающий свет перевернутых созвездий. Что в его словах? Чем это объяснить?
Попробуй закрыть глаза. Так, медленней. Ты все делаешь правильно, дыши глубже, расслабь плечи. Он тебе друг.
Это друг? Не смеши, не таких видали.
- Простите, да. Если можно.
Поднятая вверх ладонь, открытая, пустая. Смотри, у меня ничего нет. Я не опасен.
- Вы говорите «до» и «после». Вы говорите, переиначить строй, чтобы он больше соответствовал переменам, происходящим в государстве. Скажите… мм. Вы верите в бога?
Несколько человек обернулось на его последнюю реплику. Удивление в глазах, недоверчиво приподнятые брови. Наверняка думают, мол, что еще за кретин? Ему бы не сюда, а в какую-нибудь церквушку на окраине – там их, милых, полным-полно, поют хоралы, едят плоть господню. Периодически возносятся на небо, все вместе отравившись цианистым калием. Не будет чувствовать себя одиноко, друг сердечный.
Бергин сложил ладони лодочкой, слегка улыбнулся, изображая послушание. Я играю, оставьте свое ханжество.
Как давно он не слышал столь убедительной речи! Браво, профессор, браво! Поставленный слог, идеально подобранные аллегории. Сплошное удовольствие, если не вслушиваться в саму суть слов. Эстетический оргазм – чистый, без примесей, как молодое вино с кислинкой или хорошо разыгранная партия в покер. Когда-то давно, может, когда ему было лет семнадцать-восемнадцать, он обязательно бы попал под так называемое обаяние превосходства – харизма человека, говорящего убедительно, но при этом с то дело проскальзывающей ноткой небрежности, этакая элегантная незавершенность. Неброская роскошь, подаваемая на серебряном блюде вкупе с глубоким проникновенным голосом.
Жалость, конечно, что Бергин не мог разглядеть его лица. Поганое зрение! Наверняка упустил что-то из особенностей мимики.
Ведь его учили глядеть в оба. Не упускай детали, все важно.
Не тайна, но все же – вербальная часть информации из общего потока принимаемых впечатлений занимает такую незначительную часть, что приходится только диву даваться, отчего ей отводится столь обширная и первостепенная роль. Жесты, движения, запахи, размер зрачка. Положение рук, дыхание, тембр голоса и его громкость. Столько нюансов, и каждый – драгоценный камень на челе первобытного идола. Равноценны. Полезны. Познавательны.
Конечно жаль, конечно.
Может и выводы его не верны, но попытка стоит того, чтобы выставить себя на мгновение дураком.
Она говорила: «Eh. Tienes riñones?»
Смеялась, курила свои дешевые сигареты. На пальцах – никотиновые кольца. Естественное золото, украшение уродством.
И он говорил: «Yo tengo». Всегда. Его так легко обвести вокруг пальца.
И вот он я теперь, профессор. Смотри на меня, ответь на мои вопросы. Не думай, что я - какой заблудший псевдо-философ, искатель легкой наживы, шарлатан, собирающий горстку людей для потехи. Я твой друг, мои ладони пусты. Скажи, в чем твоя вера. Знания или корысть тобою движут, когда мудрость древних открывает пред тобой завесы тайн? Что твой бог, к чьим стопам ты преклоняешь чело, когда загадкам нет ответа, и скудоумие других полнит надежды тленом? Ответь, прошу, ведь я пришел учиться. Смотреть тебе в глаза, учитель, ловить белесых бабочек познанья, что ты пускаешь по ветру, как пепел. Смотри же на меня, увидь во мне себя подобье.
Иль…
Иль это ложь, вранье? И нет твоим речам цены? Не драгоценность, но базальт – щебенка. Песок зловонный, рыбных трупов полный. Быть может, все, кто здесь – юнцы, и старики, и умные, и дурачье с окраин – всего лишь зрители, в то время как тебе дано быть дирижером. Оркестр духовых, где каждая труба – намеренный обман. Ты правишь им, как шепчет в ухо дьявол – царек убогих, идиотов идол. Скажи же мне, исправь мою ошибку. С мешка достань не грязь, но светоч красный – усладу разуму, отраду для сознанья. Давай, прошу, я здесь, чтоб слышать правду.
И снова руки на столе, ладони смотрят вверх.
- Не думайте, я неспроста задал такой вопрос,- акцент ужасен, хоть бы мысль понял. – Ведь революция имеет подоплеку – никто не будет рваться на штыки, имея лишь фантом в сознанье. Равенство, единство, братство. Прекрасные слова, не спорю – как тут спорить. Но… Французы голодали и до восемьдесят девятого, монархия была абсолютной – никому и в голову не приходило что-либо менять. А верхи общества, которым, как вы говорили, пришло на ум, что, мол, хватит кормить царя и двор, которые не могут обеспечить свой народ – разве ж им проявлять неудовольствие? Верхи оказались наверху именно благодаря попустительству монарха – глупо сжигать мосты, которыми пользуешься изо дня в день.
Поджимает губы, отводит взгляд в сторону. Ирония, нет? Нет, не ирония.
- Так скажите, вы верите в бога? Вас послушать – так божье воинство разрушило Бастилию. А между тем,- улыбка, звон в ушах. От собственного говора сквозит столь нелюбимым блефом,- Европа, утонувшая в костях. Террор, обман, коррупция, безвластье. Хотели свергнуть короля – пожалуйста, берите. Но не прошло и полувека, как монарх воссел на трон. Меняли строй, чтоб получить бразды правленья. Такие люди, мы – такие.
И улыбается чуть шире.
Студенты перестали слушать, но в зале тишина. Молчат.
- Что людям идеалы, когда есть блеск монеты? Направить стадо черни, дать им воздух, когда все то, что есть у них - смрад мест отхожих, жажда, голод – пустое дело... Ведь каждый будет думать лишь о выгоде.
Смотрит.
- Не идеалы.
Смотрит.
- Не стремленья.
Смотрит.
- Набить побольше брюхо, да скопить червонцев кучу. Было. Есть. Будет. Вот ваша революция.

+2

63

Бывают же такие моменты, когда твой тщательно выверенный, почти что идеальный план бессовестно нарушают, и у него уже не остаётся никакой мало-мальской надежды на восстановление. Что-то последнее время таких моментов становилось всё больше.
В голове вертелось только одно слово - "люди".
Задавший вопрос был человеком. Да, вон тот неприметный темноволосый юноша в середине зала, посмевший нарушить запланированный ход событий, он был человеком. Смертным, который вот именно сейчас, в данный конкретный момент, не отходя от кассы собрался вершить историю.
Наверное, мирозданию показалось, что если бы он просто прочитал запланированную лекцию и все тихо-мирно разошлись по домам, это было бы слишком скучно, и поэтому оно решило разбавить их скромный быт вот этим.
Алану не понравилось то, как он поднял руку. Открытую ладонь выставляют дети, примерные студенты и сумасшедшие.
И уж тем более ему не понравилось то, что предстояло превращаться из бесстрастного лектора в живого человека на глазах у толпы. Толпа так или иначе подразумевала хлеб и зрелища, а Ривьер предпочел бы обойтись без привлечения лишнего внимания к себе. Но, видимо, не судьба.
- Представьте, что вы стоите на мосту, подвешенном над пропастью. Вам на этом мосту хорошо и удобно, а главное, безопасно, потому что позади вас - выжженная пустыня, а впереди - пугающая неизвестность, в которой уж точно ни о какой безопасности не может быть и речи. И тут мост под вами начинает рушиться, гореть, что угодно, - Алан развёл руки в стороны. - Что вы сделаете? Бежать назад нельзя. Остаться на месте - значит, погибнуть. А что там, впереди - непонятно, но там спасение, какое бы оно ни было. Может быть, на той стороне обрыва вас тоже ждёт смерть, но это ещё нужно проверить, а если вы никуда не пойдёте, вы умрёте всё равно.
Божье воинство разрушило Бастилию...Бастилию, оплот самодержавия и фактически его символ, разрушили люди. Такие же, как ты.
- Не столь важно, верю ли в Бога я; куда важнее, верили ли в него французы в восемьдесят девятом, и осталась ли с ними эта вера во время Первой республики.
Почему такой вопрос? К чему он? Внутренне Ривьер терялся. Конечно, он мог бы поступить, как поступали лекторы во время его учёбы. Стоило ему спросить о чём-то таком, на что у профессора не было готового ответа, в ход шла бессмертная и бессменнная формула: "да, это очень, очень интересный вопрос, и мы обязательно вернёмся к нему в конце занятия". Или же "я бы настоятельно рекомендовал вам почитать вам этого автора, он поднимает похожие проблемы". Или же ещё миллион и одна отмазка, лишь бы не говорить.
Алан часто задумывался - почему? Не знает? Лектор, который должен знать свой предмет, свою тему от "а" до "я" - не знает? Или просто не хочет говорить правду? Тогда почему бы не солгать, или это противоречит его преподавательской этике? А уходить от вопроса - не противоречит? Подобное извечно доставляло только головную боль и ничего больше. Вопросы так и оставались без ответа.
Он выдержал очередную паузу и медленно спустился по ступенькам, продолжая говорить.
- Террора, обмана и коррупции хватало и до, и после. Ущемление прав низших слоёв населения - не террор? А якобинцы - не террор? Робеспьером, как и многими ему подобными, двигали светлые чувства. Он мечтал об уничтожении королевской власти, о превращении страны в республику. Но стоило власти сосредоточиться в его руках, и кровь потекла рекой. Разве это путь к лучшему будущему? Разве так нужно завоёвывать расположение своего народа? Это как раз то, что вы сказали - "меняли строй, чтоб получить бразды правленья". Но им-то двигал как раз идеал. Революцию совершают те же люди, что живут каждый день. Бедные, богатые, щедрые, скупые, надёжные, изменники, верные, вероломные. Думающие о выгоде. Стремящиеся к возвышенной цели. Каждый будет действовать ради того, что сам считает благом. Кто-то ради себя, кто-то ради народа. Не бывает по-другому, есть единый порыв на свершения, от которого затем, как от реки отходят ручьи, отделяются свои цели, высокие и низкие.
Ривьер остановился около этого человека, глядя ему куда-то за плечо. Люди...
Безрассудный, циничный, лезущий на рожон. Не француз, свободно рассуждающий о Франции. В этом они все.
- Революция совершается здесь, - тихо произнёс Алан, едва касаясь его лба. - И здесь, - пальцы дотронулись до синей футболки, ровно у сердца. - Вот ваша революция.
Он всё-таки встретился с человеком взглядом; ненадолго, буквально на несколько секунд, чтобы потом резко отвернуться.
Теперь все взгляды были обращены на них. Конечно, а как же иначе, ведь это так интересно, когда что-то идёт не так, не правда ли?
- В итоге не стало лучше, и не стало хуже, - он снова повысил голос, обращаясь теперь уже ко всем присутствующим, но возвращаться за кафедру не спешил. - Стало просто по-другому. Порой создаётся ощущение, что не люди создают историю, а история людей. Не будь Робеспьера, Сийеса, не будь якобинцев, жирондистов и монтаньяров, будь на их месте другие люди, как я уже говорил про Людовика, то что? Всё шло и идёт так, как должно идти. Революция была необходима, и она свершилась. Ничто не создаётся на пустом месте, всегда есть причины, предпосылки, основания. Ничего не бывает "вдруг", невозможно на корню уничтожить привычный уклад жизни мотивируя это тем, что стало скучно. На смену абсолютной монархии пришла Первая республика, а затем и Первая империя.
Но если позволите, я бы хотел вернуться к событиям восемьдесят девятого. Или же вас интересует что-то ещё?
- Ривьер несколько насмешливо взглянул на сидящего перед ним.
Люди. Вот ваша революция.

Отредактировано Alan (2012-06-20 13:29:12)

+2

64

- Мост? На мосту? Я вас правильно понимаю?
От удивления наклоняется чуть вперед. Голос громкий, слегка насмешливый. Руки, словно голые сучья под снегом,- холодные, сжатые, готовые сломаться в любую секунду.
Друг, ты что? Неужели серьезно? Ты говоришь мне о возможностях, боги!.. Ведь это такая нелепица, полагать, будто у человека есть только одна тропа, один путь, по которому он может двигаться вперед. Не говори, что это – вывод сделанный тобой. Вини во всем французского писаку, он все подстроил, глупый графоман.
Он говорит:
- Я бы спрыгнул с моста. Идет?
Идти дорогой, протоптанной миллионами ног – дело гиблое, лишенное смыла. Паломники, стяжатели веры, фанатики, люди, ищущие просветления, веры, надежды, смысла - все они, словно огромный безглазый зверь, рвутся к священной горе, к городу бога. К кресту, и к земле, и к гробу господню. Их не ждет там спасение, ибо его украли – увели, спрятали, разбили на сотни осколков. И кто? Люди первые, те, кто в пустыне протянули первейшую вереницу иссушенных солнцем следов. В песках, во мраке и холоде, страдая от болезней, жажды, сомнений и страстей – они рвались вперед, и им досталась слава. Богатство, сила, могущество. Первородство.
Он говорит:
- Жизнь – не мост.
Он говорит:
- История – не мост.
Смотрит, не думает, говорит, как придется.
- Мост это мост, а жизнь – это река. Перекрой ей русло, и она свернет. Она течет от истока к морю, и никогда обратно – мы не можем начать свой путь со старости, чтобы вернуться в материнское лоно на закате жизни. Но море – не конец, море – это новое начало. Вода морей становится рекой, а река морем, и так до бесконечности.
Играй со мной, пой песни, что пою я. Давай, вот так, расправь пошире плечи. Теперь есть ты, есть я, есть то, что между нами – твоя неправда, заблужденье, глупость. Тебя винить в том – времени потеря, вина твоя лишь в том, что только меня встретил. Но раньше ты бы был моим маэстро, Вергилием, что в путь идет без страха. Ты б смог сказать, что жизнь – игра паяцев, и я бы верил, не способный к битве. Но я умен, такими не играют. Играй со мной – играть же мной не пробуй.
Не слушает, рассматривает пальцы. Отводит взгляд, смеется. Чуть вздыхает.
- История творит людей? Согласен.
Давай, смотри. Вот я. Мы лев и львица.
- И бог творит. И общество. И деньги,- и деньги, как же. Это уж я знаю. – Вы говорите так, как будто есть история без людей. История – понятие сугубо социальное: без людей нет истории - есть природа, есть мир и есть вечная Вселенная. Не вечная, конечно, но это уже другое.
Профессор подходит. Бергин внимательно провожает его взглядом.
Не тронь.
Холодные пальцы - такие, будто с кофе по утрам он пьет метель. Гляди, как не посыпался бы снег – пушистый, чистый, но холодный, сильный, острый. Метет, и бьет, и нежит, и метет.
- Я к тому,- соберись. Не давай ему заполнить собой прорехи в твоей броне. Слушай. Слушай. Молчи. Слушай. Цепляйся за его мысль, пока она еще висит в воздухе облачком холодного пара,- мм… Людей творят люди, потому что если исходить из того, что все социальное – околочеловечные понятия… так говорят?.. то выходит, что человек и продукт, и творец, и субъект, и объект. И бог в человеке, и история в человеке, и государство, и мир, и всякая земная цивилизация. Вы следите за ходом моей мысли?
А я желал увидеть старца в робе серой! Тебе, мой друг, лет столько, сколько мне? Теперь понятно, отчего ты слаб – в тебе нет мудрости маразма и идей дряхленья. Старик бы понял, что ему не гоже вести беседы с бунтарем помоек. Ведь я оттуда – с свалки всех умений, с проточных вод познанья, с кучи тлена. Но там есть чудо, камень яркогранный – владенье опытом, которому цены нет.
Ведь я же прав? Я прав? Я прав? Я прав.
Чуть отстраняется, кивает головой.
- А в остальном… Я не историк, верно. Вы говорите убедительно, но меня, признаться, не убедили.
И чуть тише, так, чтобы никто, кроме лектора не смог расслышать:
- В отличие от остальных - всех, кто здесь есть, у меня вот тут,- прикасается пальцем ко лбу,- мозги. А там уж, может, революция. У них – ничто.
Поворачивает голову так, чтобы посмотреть в глаза профессору. Смотрит. Холодно. Смотрит.
Все так же тихо:
- Идеальный вакуум, пустота. То, что физики так долго и бесплодно искали, есть в головах большинства из них. Вот уж правда – не видеть дальше носа. Не дальше, но и не внутри себя.
Смотрит.
- Как я. Я прав?
И улыбается. Без смеха. Без сомненья.
Он пьет пургу, не меньше, это видно. Холодный, будто камень ему сердце. Не камень – лед, и тысячи метелей. Глаза – озера, но до дна застывши – там мрет вся рыба, всякая травинка. И лета нет, нет оттепели нежной. Голодный, резкий, страшный – и закрытый: в его руках спят птицы, что уснули. Навеки, на столетья - до кончины. Его подарок – вечный сон средь нивы, что тонет во снегах, как труп, укрытый в саван.
И Бергин уважал в нем признак силы.
Он видит то, что сам увидеть хочет – холодного гиганта, призрак ночи.
…Ведь как приятно, так, запросто, обронить: «Ах да, ведь я победил снежного великана. Бедняга, зря со мной связался». Будет, о чем потрепаться, глотая остывший чай и наблюдая, как неуверенный лучик солнца озаряет клочковатое, словно вата, облачко.

+2

65

Что?
Он смотрит уже с откровенным недоумением. Ну, насколько откровенным - по лицу не прочесть, но словно вся аура вокруг него состоит из сплошных знаков вопроса.
Спрыгнул? Но так...нельзя? Нельзя ведь.
Есть один путь, одна-единственная дорога, неужели он не понимает? Все эти прыжки с моста, ненужное, а главное, бесполезное трепыхание бабочки в липкой паутине, эпатаж и сплошной протест в каждом слове, взгляде, жесте. Всё ведь уже предрешено с самого начала. Река, да, она может свернуть, но она всё равно придёт к морю, сколько бы раз она ни выбирала иной путь.
Ривьер знал, что случается, когда ты умираешь. Что ты при этом чувствуешь, видишь, думаешь, вспоминаешь. Ощущения, честно говоря, не из приятных, так же как и ледянящая кровь мысль: это конец. Пусть для него это не смерть в привычном смысле, пусть он спустя некоторое время возродится вновь, просто в другом теле, это всё равно страшно. Можно умереть тысячу раз и бояться смерти, а можно прожить тысячу лет, и всё равно.
И пусть море не конец. Когда перед глазами темнеет, и ты знаешь, что для этого тела это уже навсегда, становится как-то глубоко плевать на то, что конец, а что начало.
Но для этого нужно умереть хотя бы раз. К сожалению или к счастью, у людей такой возможности нет.
Кажется, не судьба ему сегодня вернуться к теме.
- Слежу.
Эгоцентризм, излишняя самоуверенность, непрошибаемая глупость, гениальность...что из этого списка? Чёрт подери, почему этот парень попался именно ему и именно сейчас?
И основное - чего он хочет добиться своими речами? То ли просто высказать своё "фе" вселенной, то ли вызвать на своеобразную дуэль, то ли просто вывести из душевного равновесия, задеть, и даже не в негативном смысле. Донести свою какую-то Очень Особенную мысль до ума хранителя, ведь он-то, конечно, ничего в этой жизни не смыслит.
Но чем дольше он слушал, тем больше убеждался, что, похоже, да, и в самом деле не смыслит.
- Помилуйте, моей целью не было убедить вас или кого-то из здесь присутствующих в чём-то. Я лишь рассказчик, а что вынести из рассказа, каждый решает для себя сам.
Он мог бы просто встать и уйти. Если он не согласен, категорически не согласен с тем, что тут вещал Ривьер, так на кой он продолжает сидеть и с завидным упрямством гнуть свою линию? Да, его речь небезосновательна. Может быть, если потом на досуге вспомнить всё, что он здесь говорил, можно вынести какой-нибудь важный урок, который позволит ещё на шаг приблизиться к разгадке местной психологии. Но если учесть, что этого не удаётся даже самим людям, то о чём вообще может идти речь.
Смотрит, понижая голос, и теперь даже Алану приходится вслушиваться в каждое слово и бороться с желанием наклонить голову. Но он не делает этого по той простой причине, что вглядывается в ответ.
Что можно увидеть в человеческих глазах? Чаще всего, ничего. Собственное отражение в чужом зрачке. Если совсем нечего делать, можно оценить красоту цвета радужки. Но не более того.
У него же в глазах что-то было. Что - не мог точно сказать даже Алан. И, что самое важное, этот гордый тщеславный смертник не отводил взгляда.
Неужели, вызов?..
- Вам никогда не говорили, что считать себя самым умным - глубочайшее заблуждение? Я не считаю, что вы глупец, а после ваших слов уж точно. Но мозги, которые у вас, безусловно, есть, очень легко вышибить. Поэтому чисто дружеский совет: будьте осторожны. Чтобы говорить то, что хотите, нужно иметь либо деньги и связи, либо огромную удачу и ангела-хранителя за спиной.
Ривьер произнёс это совсем тихо, фактически одними губами, но будучи твёрдо уверенным: он - услышит.
Из подобных ему получаются хорошие революционеры и предатели.
Алан развернулся и неспешным шагом всё же вернулся за кафедру; как-никак, он был на работе, и перед ним был целый зал недоумевающих людей. Жаждали хлеба и зрелищ, а получили?..
Да ничего они не получили, мрачно отметил про себя Ривьер, едва сдерживаясь, чтобы не обернуться. Он был уверен, что ему в спину смотрят.
Ничего, ровным счётом ничего. Прийдут домой и подумают: э, ребят, а что это было-то? Ну, революция, ну, было. Было даже не в нашей стране и не в нашем веке, так зачем ещё и знать что-то по этому поводу? Да потом ещё и лектор расхаживал по залу и вещал что-то невразумительное, едва ли относящееся к предмету. Мда, этому телу по человеческим меркам давно пора на пенсию, и, чувствую, скоро это понадобится и мне, если подобное будет случаться слишком часто.
Возвращаться к ненужным спорам с сомнительными личностями было, конечно, соблазнительно, и Алан понимал, что они оба могли бы продолжать в таком духе ещё долго, но нужно было продолжать заниматься делом. Он попытался заставить себя вернуться к теме лекции - и не смог. Положив руки на кафедру, он некоторое время бездумно рассматривал книгу, лежащую перед ним. Алексис Токвиль...
Ну и кто победил-то, как спрашивают в конце футбольного матча те недобросовестные фанаты, которые его пропустили, потому что жена заставила остаться дома и смотреть с ней сериалы. Кто победил-то?
Алан потёр переносицу, собираясь с мыслями. Мысли не собирались, а пауза затягивалась, и вот это уже было совсем нехорошо. Он бросил взгляд на часы - от сорокапятиминутной лекции оставалось не так уж много, и он сказал уже почти всё, что намеревался, но не давала покоя мысль, что забыл что-то важное.
Вот уж правда - не видеть дальше носа.
- Всё закончилось в девяносто четвёртом году...или в девяносто девятом. Смотря что считать событием, поставившим точку в этом этапе французской истории: термидорианский переворот 26 июля или 18 брюмера. Иногда то, что кажется нам точкой, на самом деле является замаскированной запятой.
Он продолжал говорить, потому что шоу должно продолжаться. Пусть рушатся декорации и застрелили директора, шоу. Должно. Продолжаться.
- От старого мира революция сохранила лишь то, что всегда было чуждо этим институтам или могло существовать независимо от них. Революция менее всего была событием случайным. И хотя она застигла мир врасплох, она однако была завершением длительной работы, стремительным и бурным окончанием дела, над которым трудились десять поколений. Не будь революции, старое общественное здание все равно повсеместно обрушилось бы, где раньше, где позднее. Только оно разрушалось бы постепенно, камень за камнем, а не обвалилось бы все разом. Внезапно, болезненным резким усилием, без перехода, без предосторожностей и без пощады Революция завершила дело, которое мало-помалу завершилось само собой. Вот в чем ее значение.
Он закрыл книгу и поднял глаза.
-На этом и закончим. Всем спасибо, что посетили Тодай этим вечером.

Отредактировано Alan (2012-06-22 23:09:11)

+2

66

Никогда не видел синего моря. Ни разу.
Мне всегда казалось, что оно зеленое. Черное. Стальное. Искристо-серое. Но никогда не синее.
Когда огромные валы, настолько широкие и необъятные, что заслоняли собою небо, разбивались о волнорезы, морская пена жемчужным кружевом оседала на грязном бетоне. Пахло солью, холодом. Иногда пахло рыбой, илом, застоявшейся водой. Соленые брызги летели во все стороны, играли на солнце, попадали в глаза, уши, нос. На вкус они были как слезы. Слезы моря, а капелла природы.
Когда что-то, столь огромное, превращается в курчавую пену на твоих глазах, кажется, что ничего невозможного нет. Кажется, что мир может перевернуться в какую-то долю секунды, что может произойти ужаснейший коллапс, что даже если Млечный Путь столкнется с какой приблудной галактикой – ничего страшного не случится. Если мощь морей - величавых, опасных, губительных,- превращается в нежнейший хлопок осадков, то у планеты на тебя загадана другая карта. Ты не так слаб, не так немощен. В тебе есть сила познанья, ты можешь управлять своим опытом. Строить дома, чтобы защититься от непогоды. Прокладывать дороги в безлюдных пустынях. Укрощать потоки, строя дамбы, и искать своих соплеменников, перекидывая через пропасти мосты. Ты даже сокрушаешь глыбы моря - ты покорил его, пятой перехватил гортань: твои волнорезы, твои молы, твои плотины. Тебе дано многое, не криви душой, лицедей.
И, да, наверное. Я видел в этом что-то символическое. В море, в его зеленых водах.
Я человек. Я тот, кто покорил земную твердь.
И слышать рокот бури, песни грома. И ощущать, как кожу тянет лед. Как на ресницах застывает иней. Хм… Волшебно.
Холодный воздух катится по горлу, он полнит легкие, разливаясь потоками стылых песчинок. И кажется, что у тебя внутри есть целый рой ракушек – мелких перламутровых конусов, изрисованных тончайшей в мире резьбой. О, если б я мог! Если бы мне было дано – вот так, просто, собрать в ладони серебро небес и черную громаду моря, и напихать ее себе в рот, проглотить это великолепие, чтобы оно раз и навсегда стало со мною единым целым. Я – море. Я – небо.
И ты… Ты холод, лютая зима. Ты – то же море, но закрытое, полное, глубокое до невозможности. Пронзаешь лико планеты, вгрызаешься в ее нутро, полнишься за счет отрываемое от ее тела земли. Ты, словно коленопреклонный муж, что принимает облатку на язык, и ест плоть господню, и пьет его кровь. Быть может, ты море крови? А может, и кровь морей… Тебя не понять - во взгляде сила и кротость, но что там, внутри, в голове, в мыслях? Пустыня ли, тучные ли поля, а может и там холод, ибо холод и есть ты? Весь пропитанный им, от ногтей до кончиков волос. Кажется, что дотронься до тебя, и чувства тут же скуют холодные западные ветра.
А может ты космос? Ведь там тоже холод. Там всякая жизнь рождена, но вместе с тем, он пуст, гол, неприветлив. Полон галактик, и звезд, и созвездий, и пыли, что искрами чертит узоры. И там есть планеты, есть люди и звери, и всякая тварь, что дышит и видит. Видит… море? И хочет черпать его взглядом? И пробует брызги на вкус, и думает, что она и есть небо?
Так кто? Или… что?
И как тебе имя?
Зовешься ли ветром.
Отчаяньем.
Снегом.
Быть может, ты ступаешь на землю, когда тонкие веточки деревьев облачаются в брильянтовую крупу инея? И спишь, и видишь просторы без света. Лишь красные, желтые, синие всполохи – северные огни, краса заполярных краев. Так что же? Я верное взял направленье?
Я слушаю. Слышу.
Я слышу звон льда.
- Мне нравится, как вы сказали – «глубочайшее».
Как только лектор закончил, зал стремительно опустел, и только пара-тройка студентов, особо заинтересованных, надо полагать (лекцией? лектором?), остались, чтобы задать вопросы. Бергин не сходил с места, и только глазами следил за людьми, которые по одному – по двое покидали аудиторию. Как только они остались вдвоем, мужчина позволил себе встать и пару раз хлопнуть в ладоши.
- «Глубочайшее заблуждение»,- передразнил он. – Вы, признаться, заставили меня поднапрячь мозги. Вы, верно, заметили, что мой французский ужасен – на вашем месте я бы уже давно достал шпагу, и проткнул этому самозваному Диогену сердце в четырех-пяти местах. Ведь так поступают французы? Шпага, все дела?
Он стал медленно спускаться с уровней, то и дело поглядывая на профессора.
- Ладно, не обижайтесь. Я просто валяю дурака.
Остановился в метрах пяти. Соблюдает дистанцию. Не подходи, там живут драконы.
И тихо, серьезно:
- Мне никогда не говорили, что это заблуждение. Знаете, есть такой метод, мол, если хочешь, скажем, похудеть, то представь, что вчера ты весил семьдесят кило, а уже сегодня утром - все сто двадцать. Ты был уже худым, ты знаешь, что это такое – конечно, ты сразу же бросишься сжигать калории. Бег, все такое.
Отводит взгляд. Смотрит в окно. На стеклянные отблески света.
- Когда я думаю, что мне нет равных в уме, то, верно, я когда-нибудь претворю это в жизнь. Спорное заявление, да? Ведет к гордыне, непомерному тщеславию. Но я и так горд и тщеславен. Больше тщеславен, да.
Я небо, я море.
Ты космос.
В глазах сомнение, слегка тянет под ложечкой. Опирается бедром о стол, складывает руки на груди.
Смотрит.
Такие холодные глаза. И взгляд, как рентген. Кажется, что уже просканировал от макушки до пят, и видит не плоть, но скелет, и дальше - за ним. И каждая мысль в твоей голове – раскрытая книга, пустынный пейзаж.
Молчит.
- Да.
Молчит.
- У меня были деньги. Был, верно, и ангел-хранитель. Но я тщеславен, повторюсь, - хотел добиться всего сам. Самому встать на ноги, стать кем-то… Мое тщеславие – мой бич. Оно не дает мне покоя, но и уживаться с людьми не дает. Вот так.
Молчит.
- Но вам какое дело, верно? Отличная лекция,- снова улыбается. – Я ни черта не мыслю в истории, к тому же истории Франции. Но я вас повеселил, да? Зачет мне.

+1

67

Теперь, когда тема вечера была буквально растерзана на куски, растаскана слушателями по своим собственным углам и вообще изменена на корню, говорить не хотелось. Моральные силы были не то чтобы исчерпаны, и даже не то чтобы на исходе, но при одной мысли о том, что его сейчас снова начнут о чём-то спрашивать, перебивать, уточнять и так далее, хотелось застрелиться. Но это временно решение вечной проблемы Алану никак не подходило, и он продолжал просвещение нерадивых, но заинтересованных студентов. Они подходили с простыми, предсказуемыми вопросами, на которые он отвечал почти на автомате. И сложно было сказать, что лучше - такая занудная простота или непростые заковыристые вопросы, сбившие Ривьера с мысли, и даже не с одной. Этот человек словно взялся переделывать всё его мировоззрение, доказать, что люди совсем даже и не такие, как Алан привык их видеть на страницах книг, в фильмах, да и на улицах. Не сказать, чтобы ему это вот так легко удалось, но на определённые мысли наводило.
Ривьер устало приложил ладони к глазам. Скоро всё это должно было закончиться. Это было всё равно, что ждать лета. Когда до него ещё восемь месяцев, можно как-то смириться с тем, что тепло ещё будет не скоро, и нужно сжать зубы и терпеть, но вот когда на дворе стоит двадцать девятое мая, ты понимаешь, что уже совсем прижало и с тоской косишься на календарь, кляня всех богов за то, что так долго. Ожидание - вообще страшная штука, и ничего хорошего от неё ждать не приходится.
Едва за последним студентом закрылась дверь, в аудитории воцарилась звенящая тишина; наглухо закрытые окна не пропускали внутрь душный летний вечер. И тихо, тихо, наконец-то тихо...
Хлопок в ладоши; Алан вздрогнул от неожиданности, будучи в полной уверенности, что остался наконец в столь желанном одиночестве. Но нет.
Опять он.
Вздохнуть и продолжить шоу. Но, клянусь всеми богами, как неохота...
- Я могу, конечно, перейти на английский, но тогда меня не поймёте уже вы. А шпаги оставьте мушкетёрам.
Оставьте меня в покое. Я выполнил то, что от меня требовалось, а на большее я не подписывался. Я не подписывался на середине лекции вступать в споры со странными личностями. Я не подписывался отвечать чьим-то требованиям. Я не подписывался менять свою точку зрения. Так какого чёрта?
Валяет дурака? Да, я заметил.
Нужно отдать должное: он заставил духа напрячься. Начать пристальнее всматриваться в лица и держаться начеку, чтобы не сболтнуть чего лишнего. За ним такого не водилось, но в пылу спора с языка могло сорваться то, чему вовсе не нужно было. Ривьер тщательно охранял свою сущность и свою частную жизнь от посторонних вмешательств, готовый делить её только с одним человеком, а не трубить на весь мир, что он явился этот мир спасать, а этому так и хотелось бросить в лицо, что он ошибается. Что он ходит по самому краю обрыва. И что не стоит так пристально всматриваться в чужие глаза; кто знает, что посмотрит на тебя в ответ?
Часто говорят, что мысли материальны, и если со всей страстью желать чего-то, само мироздание поможет тебе. Но иногда человеческой жизни может просто не хватить на выполнение этого желания. Подобные ему либо живут до ста лет и становятся уважаемыми мудрецами, либо сгорают, как спички, не дожив и до тридцати, просто потому что они не такие. Может быть, не такие, как все. Но таких "особенных" порой собирается на вагон и маленькую тележку, считающих себя гениальными, незаменимыми, совершенными. И вот как тут понять, кто кривит душой и лжёт себе, кто настолько самоуверен, что позволил себе это возомнить, а кто говорит правду?
- Об ангеле-хранителе не говорят в прошедшем времени, - как бы про между прочим сообщил Алан. Не проболтаться, не высказать то, что хочется. Нельзя. - Он не уходит сам и от него не отказываются. Будьте вы хоть тысячу раз тщеславны, горды и вообще невыносимы как оно и есть в вашем случае, он остаётся до конца.
Он был на все сто процентов уверен, что речь идёт не о ему подобном, а об обычном человеке. Но даже если простой смертный вызвался оберегать и защищать эту ходячую неприятность, он был достоин памятника прижизненно и упоминаний в современных летописях.
Да и не был он, собственно, ангелом.
Хотя, наверное, цель одна. Способы разные.
Тщеславие...Мне показалось, или в его словах слышна гордость за это?
- Так или иначе, это не моё дело.
Он молчит.
- Повеселили? - Алан удивлённо изогнул бровь. - Сомневаюсь. Я, возможно, чего-то не понимаю в этой жизни, но срывать чужие лекции мне весёлым не кажется.
Ты, может быть, и не мыслишь, зато история мыслит в тебе.

Отредактировано Alan (2012-06-23 23:56:05)

+1

68

- Вам так кажется?
О боги, перестань! Иди домой, отоспись. Веди нормальную жизнь, а не бросайся между Сциллой безверия и Харибдой отчаянного желания увидеть чудо. Иди, давай, ну же. Ты не перевернешь мир, не заставишь планету сойти со своей орбиты.
- Вы в самом деле так думаете?
Не разговаривай, ты и так многое выболтал. Язык твой – твой же враг. Он навесил на тебя тамгу бесшабашанного простака, эдакого дурачка, способного за звон золотой монеты переметнутся в стан врага и выдать ему тайны. Заткнись уже, закрой свой рот!
- Ангел не уходит, вот как? И отказаться от него нельзя? Без шуток? Интересно, м.
В задумчивости стучит ногтями по зубам. Молчит. Смотрит под ноги. Слегка пожимает плечами.
- А что, если я скажу, что это не так? Не много ли раз я уже пытался опровергать ваши высказывания? Вы правы, миллион раз правы. Только ваша правда неправильная, только-то.
Хранитель мой, мой свет – он свят. Мой дом, мой храм, мой лунный берег. Скажи, как много на веку ты поведал богам подобных? Красивых, статных, полных сил. С очами, словно берег стылый, и с сердцем жарким, как огонь. Скажи, ты видел их, свободных? Открытых, мудрых, молчаливых. Таких, что слово их – как светоч. Что в ночь ведут, и светят сами. Таких, каким еще планета не нанесла ущерб беспечный – потерю, страсти, в сердце камень. Смерть близких, бедность, старость, тлен. Скажи, ты говорил с ними однажды? И слышал речи их и гимны? И чувствовал, как мед сомненья по горлу катится в низину? Скажи мне, друг, ведь это важно. Слова твои – не голословны. Ты утверждаешь с убежденьем, хоть я тебе не верю. Странно.
Ведь мне в тебе не все понятно. Иль так - понятного не много. Ты прост и сложен, мудр, беспечен. Ты говоришь и меришь взглядом; молчишь, когда я жду ответа… Ты многое отдал за это? За силу, что в тебе таится? За то немое откровенье, что словно сок с тебя сочится? Ты прост, так прост - не в этом дело. Ты так открыт, что не понятен. Как космос – вот он, над главами, в него, как в мир, летят ракеты. И что? Узнали что? Конечно! Он безграничен… и прозрачен.
Так ты… пустой и полный всем же? Открытый, но достать лишь взглядом… тебя. Возможно ли? Кто знает.
Скажи мне, друг, во что ты веришь?
- Возможно ли…
Молчит. Сомненье.
- Возможно ли, что люди вечны? Что есть душа, есть тело, разум. И все отличны друг от друга? Возможно ли? Как тут ответить?
Он говорит:
- А этот ангел,- смеется, – племя не людское?
Он говорит:
- Ведь ты знаешь, что люди… они очень смертны.
Мне ангел дан. Был. Был ли? Был ли?..
Хм.
И где он теперь? Где его искать? Ведь он остался там – в прошлом. В прошлом? Там, где я оставил всякого, кто вставал на моем пути. Пути к славе, пути к силе. Я алкал до них, алчу и сейчас. Это перманентное состояние, такое же стойкое, как запах гниения, что смрадными облаками клубится над болотами. Всякая добрая воля добра по определению, верно? Я был добр, я был светел – ровно на столько, на сколько нужно было, чтобы испить родник чужое сочувствия до дна. Но, знаете, сочувствие – это такая вещь… которая размягчает всякое, к чему прикасается. Не делает нежным, не делает податливым – превращает кремень в мякину. И если не оторваться от нее вовремя, то вскорости обнаружишь, что твои кости сжидились до состояния сладкой ваты - легкие, воздушные, пористые. Бесплотные.
И эти ангелы… Они ведь тоже люди. Их можно понять, когда они уходят. Ты – не прекрасный принц на вороном коне, с кодексом чести и мечом, что острием играет на солнце. Ты человек и люди от тебя устают. Так же, как они устают и от себя. Твоя жизнь – их жизнь. Посвятить себя кому-то – обмотаться вокруг него защитным коконом, жить им, дышать через его легкие. Говорить его словами и даже видеть его сны… Что это? Это ли жизнь? Это симбиоз, простейшее колладированное существование. Люди так не могут, а кто могут – те и не люди вовсе.
- Простите, я перешел на «ты». Вы, признаться, заставили меня поднапрячь мозги. К чему я это, хм?
Сказать – не сказать? Но… ему ведь нет дела? Тогда какая разница? Разница в том, что этого человека – лектора, который, казалось, жил в своей обители знаний – он никогда уже больше не увидит. Не друг, нет, с чего ты взял. Даже не знакомый, потому что познакомиться они тоже как-то не удосужились. Так, человек, который потянул его за его ложноножки, поиграл на нервах, слегка прошелся против роста шерсти. Не намеренным противоборством, нет – тем лишь, что его убеждения шли в разрез с убеждениями Бергина. Тем, что говорил убежденно о вещах довольно-таки спорных. Тем, что был терпелив – этому не учат в университетах, это жизненный навык, который приобретается только лишь про взаимодействии с людьми. Их надо терпеть, им надо прощать. Так. Мастер дела, кротость раскрепощенного знанием интеллекта.
- Вы мне нравитесь, знаете. В вас что-то есть. Такое, знаете, хм… Видели мускусные розы? Шикарные цветы, яркие, пряные. Вы как роза, но с жуком внутри.
Отрывается от стола. Руки на груди. Улыбается, но глаза холодные.
- Ведь я знал одного ангела. Моего хранителя, моего духовного отца. Но он умер, потому что… люди ужасно смертны. Повторюсь, да, но… вот так вот просто. Человек - это очень хрупкое счастье. Хм… Не хотите выпить что-нибудь? Мне, признаться, порядком поднадоели эти аудитории – навидался я их. Пойдемте.

--------> Центральный парк

Отредактировано Bergin (2012-06-25 01:57:15)

+1

69

Он не ответил ни на один вопрос - вопрос ли? - который прозвучал из уст его вынужденного собеседника. Просто тяжело смотрел и молчал, молчал, думая о том, зачем и за что. Снова идти и долбиться головой о стену, доказывать свою "неправильную правду", которая и ему-то принадлежит только отчасти, было по меньшей мере глупо. Только когда он извинился за отход от формальностей Алан еле заметно качнул головой, мол, чего уж там, можно и на "ты", раз всё равно так просто мы уже не расстанемся. На самом деле, ничто не мешало ему прямо сейчас раскланяться и уйти, покинуть эту импровизированную сцену по возможности навсегда и снова вернуться к условно спокойному существованию...или что-то всё же мешало, если он остался?
Как можно быть правым и неправым одновременно? Конечно, вопросы, которые они оба поднимали, были категорически спорными, и точек зрения мог быть миллион, если не больше, но он же сам признал его правоту, чтобы через мгновение через неё отречься.
Кто останется прав, если правда мертва?
Дурацкая строчка, на самом деле, но она неплохо отображает суть процесса. Для них обоих правда была своя, особенная, переиначенная и подстроенная под собственное мировоззрение и уклад жизнь. Хочет считать, что жизнь это река, и что каждый волен творить свою судьбу - пусть. Пусть, мне не жалко, мне не жалко всех тех, кто ошибся, сбился с пути и навсегда выбрал кривую дорожку, которая ни к какому морю их не приведёт. Жалко вообще бывает только у пчёлки, да и жалость - не лучшее чувство. Оно сродни сочувствию. Оно развращает, расслабляет и заставляет думать, что вот сейчас придёт кто-то большой и сильный и сделает всё за тебя, а ты уже пойдёшь про заботливо проложенной специально для тебя дорожке.
Лучше уж заблудиться и сгинуть, воистину. Но ему, духу, бессмертному и нездешнему, ничего такого не грозило. Его дороги все были ровными и правильными, потому что какую бы он не выбрал, он всё равно вернётся домой. Когда-нибудь, как-нибудь, счастливым или несчастным, но - вернётся. А что будет с заблудшими смертными душами - никому не известно.
Этого сложно было назвать заблудшей душой, впрочем. Он упрямо и стойко протаптывал собственную тропинку в месте, над входом в которое висел яркий и чёткий знак "вход воспрещён". Но он же, естественно, самый умный. Сам сказал.

Его, Алана, изучали, разглядывали - не в открытую, но и не тайком, а каким-то особенным третьим способом; наверное, делали какие-то выводы и принимали решения. А он в ответ только молча и не слишком-то заинтересованно разглядывал то собеседника, то стену за его спиной, то скашивал глаза на часы, ни в коем случае не пытаясь изобразить скуку, но такое впечатление создавалось. Пони, конечно, по кругу бегать может долго, но смысл это имеет только на каком-то определённом отрезке времени.
Ривьер слушал, привычно отыскивая подтекст, смысл и тайное значение, но то ли он начал сдавать, то ли человек говорил прямо и просто, он ничего не обнаруживал. Или же просто не хотел видеть. Выборочная слепота и глухота касается, как ни печально, всех без исключения.
- Вы мне нравитесь, знаете. В вас что-то есть. Такое, знаете, хм… Видели мускусные розы? Шикарные цветы, яркие, пряные. Вы как роза, но с жуком внутри.
Ривьер не удержался от полуулыбки-полуусмешки и провёл рукой по волосам, оценивая своеобразный комплимент. Ему их делали редко, особенно подобные. И он никогда не виде мускусных роз, так что, представить, чем они отличались от обычных, было сложно. Но жуки, так или иначе, заводятся во всех цветах, какими бы они не были. Разных размеров, наносящие разный урон растениям, но даже от самого маленького, милого и безобидного жучка люди обычно стремятся избавиться.
Но кто он такой, чтобы судить людей за их действия? Ему бы самому ошибки перестать совершать, чтобы указывать на них другим. Вот, например, очередной его промах, он стоит и его прямо сейчас и совершает.

Выдержав некоторую паузу, то ли для того, чтобы собраться с мыслями, то ли просто для проформы, Алан отогнал от себя накатившие было размышления над последней фразой и подал голос.
- Думаю, выбора у меня нет, - кивнул он в ответ на предложение и подбросил на ладони ключи от аудитории - его лекция была сегодня последней, и весь Тодай уже погрузился во мрак.
Ривьер покинул зал первым, чтобы, стоя у дверей с ключом в руках ещё раз поинтересоваться у самого себя, что же это такое интересное он творит. Конечно, никаких планов на вечер у него не было, но вот так легко соглашаться на прогулку с фактически первым встречным...это было ему не свойственно. Всё когда-то бывает в первый раз, но некоторым "первым разам" всё же лучше не наступать.
Но интерес ещё не остыл.

----> Центральный парк

Отредактировано Alan (2012-06-25 19:00:37)

+1


Вы здесь » Town of Legend » Японская часть города » Токийский университет Тодай


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC