Вверх страницы

Вниз страницы

Town of Legend

Объявление

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Волшебный рейтинг игровых сайтов
Лучшие AD&D и RPG ресурсы Рунета
Town of Legend - литературная ролевая игра. Город, населенный демонами, авторский мир.
Horror, трэш, мистика, магия - вас ждет качественный жесткий отыгрыш с сильными партнерами. Несколько видов прокачки персонажа, огромный выбор школ магии, не договорные бои на арене и в локациях. Система иерархии "хозяин - слуга" с несколькими уровнями и возможностью игровым путем изменять иерархию.
Рейтинг игры 18+ В отыгрышах разрешены нецензурная лексика, насилие, хентай, юри, яой. Перед регистрацией мы настоятельно рекомендуем Вам изучить раздел «Информация». Обратившись в гостевую, Вы можете связаться с администрацией и получить больше сведений о мире. От гостей скрыта большая часть форума - увидеть технические разделы игры можно после того, как Ваша анкета будет принята в игру.
Регистрируясь, Вы соглашаетесь с данными условиями, а так же с тем, что Вы уже достигли совершеннолетия.








• Проводится набор модераторов. Подробней можно узнать в теме объявлений.


• Система игры: Локации
• Дата: Октябрь. 2015 год.



а д м и н и с т р а т о р ы:
Вилетта
Amber
м о д е р а т о р ы:
Ozzy
g a m e - m a s t e r s:
GameMaster

Jack
Хор Мэлет
р r - а г е н т ы:
Blue


Реклама на форуме разрешена только от имени:
Аккаунт: Спамер
Пароль: 0000

Правила рекламы
Наши баннеры
Дружба с городом


Друзья форума



ТОП-ы форума

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Town of Legend » Японская часть города » Храм Сэнсёдзи


Храм Сэнсёдзи

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://s1.jpeghost.ru/i2/000/055/i55067xc.png

Практически треть территории японской части горда занимает буддистский Храм Сэнсёдзи. Легенда гласит, что в 628 году н.э. два брата выловили из реки Сумидо статую богини милосердия Кэннон. И даже несмотря на то, что они вернули ее обратно в реку, статую продолжала возвращаться к ним. Храм Сэнсёдзи построен в честь богини Кэннон и он является самым древним храмом в Токио. После катастрофы для японской части жителей Города этот храм стал культовым и религиозным центром города.
Перед храмом Сэнсёдзи расположена Кокё Гайен, большая площадь с круглым колодцем посредине. Чуть дальше, вдоль улицы можно рассмотреть театр Дзерури, а к набережной реки Сумидо от храма спускается широкая, разветвленная сеть пешеходных улиц.
Напротив дворца, если пройти прямиком через площадь, располагается парк Уэно, который так же называют Вишневый сад.

0

2

31 октября. 2013 год.
• ночь: дождь усилился. Ветер не утих. Ближе к середине ночи началась гроза с громом и молниями.
Температура воздуха: + 7
Квест "Хэллоуин"
---> Дом

Это был праздник, лишенный всякого смысла. Они наряжались в глупые костюмы, имитируя мёртвую плоть и рассеченные гортани. Их глаза украшали чёрные линзы, а кожа была покрашена в мертвецки-бледный оттенок. Каждый старался выделиться среди толпы, привлечь внимание юрких папарацци, чтобы на следующее утро прочитать в желтой прессе о своих хмельных похождениях, о разврате, пьянстве и «веселье».
Эти люди, - жужжащий назойливый рой падших тварей, - ничего не знали о празднике, позаимствованном из зарубежных традиций. Они всего лишь стремились влиться в струю народных гуляний, развеяться и отдохнуть от мирских забот. Меряя костюмы своих любимых героев из пьес, кино или даже мультфильмов, они старались быть уникальными. Вероятно, это был тот самый единственный шанс в их краткосрочной жизни, когда они смогут стать не такими как все. Но за многослойным гримом, за масками и линзами оставался всё тот же рассудок, те же мысли и тот же человек. Желание уйти от реальности было обречено на провал с самого начала этой глупой затеи. Люди не менялись, они оставались прежними.
- Зачем тебе маска, Робин? – эхом слышался в сознании грубый мужской баритон Джимми Гарсиа.
Она не знала зачем, но у нее уже был готов прозаичный ответ «чтобы слиться с толпой». Так она и пробормотала на вопрос своего наставника, когда они покидали лачугу, надежно скрытую в канализационных стоках. Еще несколько кварталов они прошагали в молчании, но и без того привлекали к себе куда больше внимания, чем пестрые наряды окружающих. Яркий контраст пары свел на нет всё желание стать невидимкой в гуще толпы. Впрочем, у каждого были свои планы на этот вечер и уже на следующем повороте в мерзкий Киояма, Линкольн остановился и тихо окликнул Робин.
- Если станет скучно, ты знаешь, где меня найти. – Он кивнул носом во тьму влажного переулка и усмехнулся, уже зная наверняка реакцию девчонки на это заявление.
- Последнее место, куда я пойду, это стрип-клуб, Джимми. Ты знаешь моё отношение к нему. – Недовольно буркнула Робин, поежившись.
- Думаю, первопричина куда глубже.
- Иди к дьяволу, Линкольн.
- Как раз туда и собираюсь. – Улыбнулся он и, уже развернувшись, махнул на прощанье рукой. – Я передам от тебя привет Менше, если встречу.
Роберта не ответила, а лишь уткнулась носом в тёплый вязаный шарф, выглядывающий из-под горла куртки, и накинула на голову капюшон, кидающий мягкую тень на её лицо, сокрытое за маской гейши.
«Зачем тебе маска, Робин?» - вновь прозвучал в сознании вопрос Джимми. И она снова не нашлась, что ответить. Возможно, лишь потому, что не желала открывать правды, даже перед самой собой.
Комплексы. В этой невысокой сгорбленной девочке было слишком много комплексов, которыми она начала страдать еще с самого детства. Ей хотелось быть такой как все, жить в теплой квартире, нежиться в объятиях любящих людей, и пить горячий шоколад, приготовленный заботливой матерью, а судьба уткнула её носом в грязь, заставляя искать себе пропитание в мусорных баках, а ночлег в сточных канавах. Девочка не знала, что такое счастье, о котором говорят в рекламах по ТВ. Она не знала что такое любовь, которая не раз экранизировалась известными зарубежными режиссерами. Она не знала ровным счетом ничего и была вынуждена учиться жизни у города. Но как бы чёрная крыса не спешила жить, она так и не успела постичь тайны женского очарования.
Гейша. Это не шлюха, не стриптизерша в ночном клубе и даже не элитная проститутка. Это женщина искусства. Женщина, умеющая покорять с первого взгляда. Завораживающая сладким пением и живописным танцем. Она соединяла в себе всё, о чем только могла мечтать Роберта Оуэн. Вероятно, именно поэтому она выбрала себе эту маску, хотя внутри оставалась той же крохотной чёрной крысой, с невероятной лёгкостью освобождающей от лишнего груза хмельных участников народного гуляния. Она не охотилась за деньгами, а лишь тренировала свои заточенные до остроты бритвы навыки. Это можно было назвать игрой, будь Робин более саркастична.
Толпа гудела и хохотала. Яркие вспышки фотоаппаратов, мелькающих то тут, то там, ослепляли. Люди праздновали то, что были живы, они ликовали и бесновались даже на территории храма, некогда ставшим религиозным центром Города Легенд. Роберта пришла сюда по наитию, даже не подозревая, что здесь её будет ожидать нечто большее, чем вечерняя прогулка. Но когда ладонь метнулась к черному фраку статного мужчины, её судьба была предрешена.
Шах и мат, крошка.

+1

3

>>> формально - из квартиры, фактически - с улиц европейской части Города
Ночь с 31 октября на 1 ноября 2013 года. Небо одарило город дождем, ближе к середине ночи переросшим в грозу, но это не мешало атмосфере праздника, царящей вокруг. ~ +7.

Карл действительно не любил праздники, старался обходить шумные скопища людей стороной и не взаимодействовать с компаниями не вполне трезвых личностей. Но сегодня был исключительный день: люди называли его Хэллоуином, сам же мужчина предпочитал просто выделять его особенность. Почему, не знал и он сам. То ли врожденная особенность личности, то ли приобретенная непонятно где и когда черта. Но сейчас перевертыш простоял перед зеркалом добрых полчаса, корректируя и изменяя личину. Маска вышла замечательной: мужчина лет под пятьдесят, достаточно собранный и элегантный, старомодный, но одновременно сухощавый, с нотками отчаяния во всей своей сущности и абсолютно седыми волосами. Достаточно высокий, но сутулый, во фраке годов восьмидесятых, начищенных до блеска туфлях и котелке, с тростью. Казалось, этот человек сошел с черно-белых фотографий времен счастливого прошлого, где не было новомодных технологий и адских машин, названных по глупости компьютерами. Даже история этого незнакомца была придумана отменно, не хватало только самой капельки реалистичности… чтобы поверил в существование этого мужчины не только сам его создатель, но еще и весь окружающий мир.
Почему именно храм в японской части Города? Наверное, слишком плохая шутка Штайнера, но народу там оказалось очень даже много. Видимо, в ночь нечисти многие пришли прогуливаться в храм, как будто он способен их защитить. Или, наоборот, поглумиться над религией, потому что она не способна сделать ровным счетом ничего. А может, просто храм был действительно красив. Бывший оплот веры, варварски перенесенный в другую страну. Метаморфу было все равно, он наслаждался атмосферой и предвидением чего-то очень важного. А потом слишком резко для придуманного им тела развернулся и ненавязчиво словил запястье тянущейся к нему девушки. В кармане так и остался нетронутым коробок с коллекцией старых чешских марок.
- Юная леди, не стоит, прошу, - мягко улыбнулся, с удовольствием слушая тихий завораживающий голос, изумительно подходящий под общую внешность. – Сегодня такая удивительная ночь! Зачем же портить ее ссорами и разбирательствами? Может, пройдемся? – перехватил руку воровки и, поддерживая ее под локоток, повел в сторону от общей суматошной толпы, где, он не сомневался, девушка уже успела многих обобрать. – Думаю, не стоит называть своих имен, правда? В этот раз обойдемся без ненужных слов.
И в этот момент в воздухе что-то изменилось. Где-то за спинами двоих прогуливающихся гулко зазвучал ритуальный колокол в храме, голоса стихли.
Господи, да что здесь творится?
Мысль была странной и чуждой. Эдуард Гарлицкий, чистокровный чех, пятидесяти трех лет от рождения, никогда не задавался подобным вопросом. Он всегда полагался на собственные силы и делал все, что мог, не задаваясь вопросами, присущими многим людям. Именно поэтому он и сумел добиться таких успехов в психиатрии и медицине в целом, заработал авторитет в кругах многих своих коллег и удачно женился. Но судьба сыграла с ним злую шутку. Отобрала единственное, чем он дорожил.
Когда он вернулся из клиники с листом, на котором был написан его приговор, жена запричитала, дочь горько расплакалась, а знакомые тут же начали звонить и сочувствовать. Эдик, как же так, ты был таким успешным психиатром, как же такое могло случиться с тобой… А Гарлицкий не знал. Не понимал, как он, ведущий представитель чешской медицины, стал обладателем шизофрении и лишения врачебной лицензии. Он тут же схватился за подвернувшийся шанс, лег в лечебницу, где провел долгих два года, так и не добился никакого эффекта, только ухудшил свое положение, и, выписавшись, уехал из Чехии, порвав со знакомствами и подав на развод с женой. Как и предполагалось, мужчину забыли чуть больше, чем через неделю. Вычеркнули из памяти, как пустое место и откровенного неудачника. Так ему и надо, наверное.
А сейчас рядом с ним стояла, пожалуй, только ему видимая Альтер-эго, смешливо улыбалась и не давала ни единой надежды на волшебное излечение. Эдуард шарахнулся от нее, как от зачумленной, потом снял старомодные очки в тонкой оправе и не спеша протер их подолом пиджака.
- Ты же прекрасно понимаешь, что ты разрушила мою жизнь, - он с отчаянием наблюдал, как обходят их двоих случайные прохожие, так и не решившись водрузить очки обратно на переносицу. – Чего тебе еще надо? – полагалось сказать эту фразу с отчаянием в голосе, но получилось устало и измученно. Как же он вымотался за эти два с половиной года…

+1

4

Она могла протестовать. Могла кричать и рваться прочь. В конце концов, она могла ударить его в пах и скрыться в гуще праздной толпы, стараясь не думать о своем разоблачении, как о поражении. Но Роберта Оуэн была не из тех, кто бежит от проблем, поджав хвост к голому заду. Нет, она никогда не рвалась на рожон и не была активистом. Её место было в тени, густой и мягкой пеленой обволакивающей тело. И даже выходя на свет, она чувствовала присутствие рядом своей вечной спутницы, которая скользила то впереди, обгоняя, то сзади, догоняя сгорбленную фигурку чёрной крысы торопливыми шагами. И сейчас, когда запястье перехватили сухие ладони пожилого мужчины, она не испугалась, потому что тень от капюшона ласково падала на её лицо, сравни любящим прикосновениям матери, успокаивающим своё дитя. Она знала, что всегда сможет уйти в более безопасный мир – серый и безымянный, теневой.
Маска не выдавала её эмоций, но по глазам можно было прочесть смятение. Не каждый в городе способен учуять её раньше, чем пальцы достигнут кармана, а в последний раз такое произошло около двух лет назад и в тот раз она пошла на поводу у безрассудного азарта, решившись заглянуть в пиджак мужчины, от которого веяло смертью. Сейчас же Робин неосознанно напряглась от одной мысли, что судьба вновь переплела абсурд и опасность в клубок из нитей жизни двух людей. Ярко-желтые глаза встревожено распахнулись, но стоило мужчине заговорить, как она смиренно пошла следом, даже не стараясь сопротивляться. Этой ночью она пообещала Джимми быть осторожней, чем когда либо, и сейчас что-то внутри подсказывало, что следует сохранять спокойствие и не привлекать к себе лишнего внимания, ведь она и так его уже заполучила, покусившись на мелочь в кармане старомодного фрака.
Находиться рядом с мужчиной было неуютно в том лишь плане, что Робин не переносила прикосновения незнакомцев, равно как и пронзительные взгляды. Потому черная крыса шла тихо, опустив глаза на мокрый асфальт, где в зеркале луж отражались яркие блики фонарей и разукрашенные лица проходящих мимо людей. Они смеялись, праздновали и веселились. Цепляя на себя пестрые ярлыки, они были никем. Жертвами полоумного бога – праздника, сводящего с ума своими дозволенностями. Их было слишком много, этих мерзких личностей. Все они говорили, хохотали и плевались напитками. Несколько раз её задели плечом, что заставило Роберту на краткие доли мгновений прижаться к мужчине, минуя участок из наибольшего количества людей. Она старалась не смотреть в их лица, но они все равно застыли перед глазами, а затем начали расплываться хохочущим пятном, словно бы кто-то прожигал фотографию с движущейся картинкой. Ладонь неосознанно сжала рукав черного фрака, а глаза закрылись. В ушах зазвенели тысяча голосов: детей, женщин и стариков. Они смеялись, жаловались и скрежетали. Они хотели лишь одного – быть услышанными, и Робин услышала их.
Звон раздался слишком внезапно, словно бы колокола находились на расстоянии пяти метров. Желтые глаза резко распахнулись, а ладонь выпустила из своих цепких пальцев рукав фрака. Мужчина отстранился от нее, и лишь теперь она узнала его – своего вечного спутника, отчаянно желавшего избавиться от её навязчивого общества. 
- Эд
Она всегда называла его «Эд». Возможно, потому что не нравилось его полное имя и приходилось сокращать всего лишь до двух букв, не режущих слух. Осанка её тем временем распрямилась, а в ярко-желтых глазах блеснуло тем, что при жизни Роберты Оуэн редко когда случалось – азарт. Наглый и своенравный, плюющий на правила и традиции. Эта женщина, стоящая перед ним, знала, как добиться своего. Без сомнений, от нее исходил опьяняющий шарм, даже когда тело покрывали серые лохмотья. Она умела меняться, умела угождать, и если вы посчитали её распутницей, то глубоко ошибаетесь. Речь не идет о сексуальных стремлениях. Эта женщина всегда была разной и носила разные имена. Она говорила на разных языках и даже смеялась разным смехом. Она существовала лишь для него одного. Эта женщина была его шизофренией.
- Я нравлюсь тебе, Эд? – смешливо спрашивает она, выглядывая из-под прорезей маски. – Скажи, почему ты стараешься избавиться от меня, когда я тебе так нужна?
Её имя Луиза, хотя она любила, когда уста мужчины произносили ласковое «Луи». Она любила сигареты и коньяк, розы и Шанель №5. Она предпочитала шик и лоск, оперу и балет, Гуччи и банкеты. Она умела нравиться мужчинам и даже женщинам. Вероятно, что она могла бы быть отличной любовницей, если бы её избранник сам того пожелал.
- Тебе весело, Эд? – спрашивает она, улыбаясь. – Посмотри, среди всего этого балагана, ты самый нормальный. Не этого ли ты желал? – оглядываясь, произнесла она. – Мир сошел с ума, Эд. И только мы сохранили рассудок.

+1

5

Эдуард старался не смотреть на окружающую его толпу, опускал глаза и наблюдал, как на стеклах только что протертых очков остаются маленькие капельки дождя. Кажется, он уже успел промокнуть чуть ли не насквозь, но совершенно не помнил, чтобы вообще выходил из дому в этот странный вечер праздника нечисти. Мужчина тяжело вздохнул, поднял взгляд и чуть заметно прищурился. Вокруг глаз показались морщинки, на лоб упала прядь седых волос, выбившаяся из-под котелка. А перед ним стояла Луиза. Ослепительно красивая даже в серых подростковых одеждах, невероятная, всегда разная и до омерзения родная. Сколько же он прикладывал усилий, чтобы избавиться от нее, ее неощутимого порой присутствия и насмешки в золотых глазах, от которых захватывало дух. Так почему же он смирился? Сейчас, в этот момент. Почему ласково улыбается, глядя на свою женщину?
- Меня просто тянет к прошлой жизни. Человеку свойственно убиваться по прошлому, - он протянул ладонь, провел ею по капюшону своей болезни, ласково улыбнулся, сбрасывая ненужную часть одежды с головы женщины, погладил волосы. Может быть, она действительно была для него живой, а может, ему просто почудилось тепло шелковистых волос Луизы. – Луи, Луи что же ты со мной сделала? – возможно, Гарлицкий устал бороться, возможно, просто смирился. – Ты – мое самое лучшее творение, шедевр, который никто не в силах повторить. Почему же я хочу от тебя избавиться? – он прекрасно знал, что задает этот вопрос сам себе. И не находил ответа, кроме гулкой ненависти к той, что сломала его жизнь. Порой мужчина думал, что стоит всего лишь убить себя, чтобы избавиться от своей обузы, но одна только мысль о кончине повергала его в шок. Ведь он всего лишь обычный человек.
Бывший психиатр растерянно огляделся по сторонам, вздрогнул, увидев, что творится вокруг, и поспешно отвернулся, вгляделся в глаза своей женщины, грустно улыбнулся. С каких же пор она научилась говорить «мы»? И почему Эдик так и не смог предотвратить собственное беспомощное падение душой, разъединение? А может, он всегда стремился именно к этому? Как же трудно порой разбираться в себе! Кто бы знал, сколько этому человеку довелось пережить и передумать, сидя в палате со светло-салатовыми стенами и зарешеченным окном.
- Нет, Луи, мне спокойно, - да, они остались самими собой. Глупо было бы погрузиться во всеобщее безумие, когда собственная мятежная душа не может найти покой. – Пойдем, прогуляемся, - водрузил все-таки очки на переносицу, заново любовно протерев стекла, спрятал ладони в карманах и неспешно двинулся вглубь парка, расположенного за храмом, вдохнул чистый воздух, не загрязненный выхлопами машин с далекой автомагистрали, задумался. – Скажи мне, Луи, - он называл ее так. Ласково, нежно, почти любяще. Потому что знал, что его женщине это приятно, - почему ты обрела жизнь? – когда шумная беснующаяся толпа осталась далеко позади, Гарлицкий остановился, коснулся ладонью плеча Луизы, провел ею вниз, к запястью, мягко сжал. – Зачем? – глупо, очень глупо спрашивать подобное у, пусть и отдельной, но все же части себя. – Мне ведь не хватало тебя, да? – особенно, если он сам знает ответ.
Кажется, возле храма успели кого-то убить, были слышны крики и вой толпы, возбужденной зрелищем чужой крови на колоколе. В ночь Всей Святых Город обуяло сумасшествие, дикое, неудержимое. Было странно весело наблюдать за ним из тени полуголых деревьев в храмовом саду, прекрасно зная, что он действительно сегодня самый нормальный. И рядом с ним – его болезнь, ставшая его страстью и его жизнью. Ведь Эдик давно понял, что до сих пор упорно создавал себе заменитель жизни, вкалывал в вену искусственно созданный стимулятор чувств. И порочный круг разорвался только тогда, когда в его придуманную жизнь ворвалась Луи.
- А какой себе нравишься ты, Луи? Я ведь создавал тебя разной, изменчивой. Какой бы ты осталась навсегда, если бы у тебя был шанс? – мужчина мягко улыбается, а в глубине глаз его горит азарт. Нет, у него еще есть шансы, он еще повоюет, может, вернет себе свой дорогой заменитель жизни. Только вот надо ли ему это? – Я люблю тебя как свое лучшее творение, но и ненавижу, потому что ты перекроила мой уютный мирок. Переделала под себя, смела все рамки… что же нам делать дальше, Луи? – он любил повторять имя своей женщины, оно казалось ему мелодичным и родным. Он дал ей его, потому что иначе жить больше не мог. А теперь иначе жить не могли они. – Ты ведь знаешь ответ на этот вопрос? Луи, девочка моя, ты гораздо умнее меня. Как же так вышло?

Отредактировано Cyr (2012-11-04 16:44:38)

+2

6

Она всегда считала себя живым человеком, а не плодом воображения мужчины, но никогда не обращала внимания на других людей – слишком серых и безликих, чтобы завоевать внимание Луизы. Она была наделена утонченной изысканностью, а её тело напоминало арфу, где каждое движение кистей, поворот головы или взмах ресниц был сродни лёгкой мелодии, затрагивающей струны души созерцателя. Не восхищаться ею было невозможно. Пусть даже она невысока ростом и на лице её рассыпалась горстка веснушек, придающих Луизе лишь каплю детской невинности, она была прекрасна. И если у всех смертных женщин шарм исходил от яркой внешности и дозы макияжа, то у неё он лился из души.
- Я спасла тебя. – Тихо, очень тихо отвечает она, мягко улыбнувшись и подставляя под ладонь мужчины свою щеку. Ей всегда было приятно чувствовать на себе его внимание, особенно когда оно было не лишено нежности.
Луиза не была уверенна, были ли это пальцы мужчины, развязавшие хрупкий узел ленты, но разукрашенная маска гейши слетела с её лица, подобно шелковой повязке, а затем разбилась оземь, расколовшись на десятки осколков. Она не дрогнула, продолжая неотрывно смотреть в глаза мужчины, и лишь на устах её отразилась лёгкая улыбка, слишком нежная, чтобы быть подаренной кому-либо другому. Только ему. Своему Эду.
Их совместная жизнь была слишком коротка, по сравнению с любой супружеской парой, но казалось, что они прожили вместе всю вечность. Их мысли, не разделенные гранью, их чувства, сплетенные в единый клубок. Порывы отчаяния, злости и страсти. Они разделяли друг с другом всё - каждый миллиметр чувств и недосказанных мыслей. Но Луизе было этого мало, она хотела быть его женщиной, а не эхом в сознании. И тогда она заговорила с ним. 
- Здесь опасно. – Едва слышно произнесли её губы.
Она редко показывала свою тревогу, но сейчас ей действительно стало страшно за жизнь мужчины. Людское столпотворение превратилось в нечто иное, потерявшее всякий смысл кощунственное явление. Этот хаос подминал под собой каждого, кто был одет в пёстрый наряд, и лишь они вдвоем остались прежними, словно две светлые души, заблудшие в недрах Тартара.
- Скажи мне, Луи.
- Да? – Охотно откликнулась она, расслабившись под тенью обнаженных ветвей сада. Почему-то здесь ей было комфортно, так словно бы она чувствовала рядом присутствие чего-то родного, сравни домашнего уюта. И лишь прикосновение мужчины сумело вывести её из секундного сладкого оцепенения.
Сделав шаг вперед, она сократила расстояние между ними, и легла ладонью на грудь мужчины, обтянутую черным фраком. Еще мгновение она молчала и лишь потом произнесла:
- Потому что я была нужна тебе. А ты мне.
Он знает, что Луиза никогда не врала. На какие бы шалости и авантюры она не шла, как бы ни старалась привлечь к себе его внимание, и как бы с ним не спорила, она всегда говорила правду. В этом была её особенность и ценность присутствия рядом. Она была честна, но только перед ним одним.
- Я бы не смогла выбрать, Эд. – Шепчут её губы. – Не заставляй меня делать выбор. Никогда.
Её взгляд променял мягкость на твёрдость, уста сомкнулись и могло показаться, что она не промолвит больше и слова. Но мужчина ожидал, и она продолжила:
- Я забрала себе твоё помешательство, Эд. Ты помнишь? Раньше в твоей голове клубился рой мыслей, сотни проблем твоих пациентов, их крики, вопли и плачь. Я же пришла, чтобы освободить тебя от них. И забрала себе эту опухоль. – Ладонь её поднялась выше и проскользила на шею. – Теперь ты не слышишь их голоса, только лишь мой. Но даже будь у меня выбор, я не смогла бы отречься от них. Ведь я с ними единое целое: они создали меня, как ты создал их. – Уста шелохнулись в улыбке. – Мы можем только жить, Эд. Больше нам ничего не остается.
Она хотела продолжить, но вовремя остановила себя, отвернулась и отстранилась на несколько шагов назад. Ладонями обхватила себя за плечи, словно бы почувствовав холод, пронзающий её хрупкое тело.
- Ты жаждешь вернуться к ним. К людям. А стоит ли? Посмотри. – Лёгкий кивок в сторону кровавого бесчинства. – Они жестоки и эгоистичны. Глупы и безрассудны. Их разум хрупок, а деяния черны. Они больны, а ты здоров. Нет, не наоборот. – Покачала головой, встревожив каштановые локоны. – Чем этот мир лучше нашего с тобой? Скажи мне три причины, если сможешь.

Отредактировано Robin (2012-11-04 22:51:54)

+2

7

Эдуард стоял перед своей спутницей, назначенной ему самой Судьбой, внимательно вглядывался ей в глаза и не мог понять, почему на душе становилось так тепло каждый раз, когда он чувствовал касания своей женщины. И сейчас ему было не важно, насколько она реальна и видят ли ее окружающие: для мужчины Луиза была больше, чем болезнью. Пристрастие, любовь, тугой комок переплетения самых разных чувств, вызывающих бледную уставшую улыбку на немолодом лице. И самое яркое – ощущение полнейшей свободы и независимости. Вот же удивительно: когда он был заперт в своем тесном мирке повседневности, он зависел от всего, и все зависело от него, и порой Гарлицкий даже чувствовал стягивающуюся у него на шее удавку серой жизни. Но стоило только потерять связь с реальностью, обрести Луизу, как все изменилось. Как будто ветер пронесся по тесному мирку этого человека, сметая все на своем пути и заполняя легкие свежим бризом.
- Да, Луи, ты права. Я нуждался в тебе каждую секунду своего существования, и если ты сейчас уйдешь, я не смогу больше жить… по-прежнему. Да даже и так, как сейчас, - он сделал маленький шажок вперед, все еще удерживая свою женщину за запястье, а потом обнял и прижал к себе. Нет, она была реальна. Для него, только для него. – Я не буду заставлять тебя, не буду принуждать, - на секунду отстранился, чтобы посмотреть в глаза своей собеседницы, прикрыл свои и, неловко улыбнувшись, отступил назад, огладил ладонями плечи Луизы, залюбовался ее красотой. Переменчивой, но совершенной.
Да, ему было все равно, что происходит сейчас на площади перед храмом, на кровь и чуждых ему существ, в которых на эту ночь превратились все окружающие. Почему-то Эдуарду казалось, что их двоих накрыло прозрачным колпаком уютной защищенности и тепла, заставляющего раскрыть души друг другу. И, вот удивительно, он был не против такого уединения, давно уже привык, что его женщина читает его, как раскрытую книгу. Только в первые секунды немого страха и всеобъемлющего отчаяния мужчина закрывался от нее. Теперь же – не смел, да и не хотел. Может быть, оно и к лучшему – Луи всегда понимала его, как никто другой. Потому-то, наверное, он и развелся с женой, втайне даже от себя не желая ей изменять с женщиной, которую любил гораздо больше законной супруги…
- Они – воплощение всего того, чем был я, - Гарлицкий устало качнул головой. Раньше, возможно, он считал их своим миром, родным, привычным, но очень тесным. – Воплощение всего порока, частью которого был и я сам. Нелегко отучать себя от мысли, что больше я не с ними, что я уже не принадлежу тому алчущему крови и зрелищ обществу, которым стали люди за всю историю их существования. Но… пришла ты. Девочка моя, сокровище мое, - человек повернулся к дорожке, ведущей из сада к главной площадке возле храма, прищурился, рассматривая беснующуюся там толпу, кашлянул, подняв голову и запоздало раскрыв зонт. – Я не могу назвать тебе ни одной причины, Луи, потому что их нет, - он приобнял свою драгоценную болезнь за талию и притянул поближе, пряча под зонт. – Вслушайся, и ты сама поймешь, что я никогда не хотел… меняться. Но пришлось – из-за тебя, - запнулся, покачал головой. – Благодаря тебе. И я бесконечно благодарен тебе, Луи, ты подарила мне шанс. Может быть, я и его потеряю, посмотрим. Но очень не хочется.
Дождь усиливался, с ненавистью барабаня по зонту и тоненькими струйками скатываясь с краев, создавая ощущение полной отрезанности от внешнего мира. Маленький черный островок, а если заглянуть под него – одинокий мужчина, обнимающий воздух. А на самом деле – самый умиротворенный и счастливый человек в этом мире, и никто не подозревает об источнике его счастья. Нет, Эдик никогда не был собственником. Но сама мысль о том, что видеть Луизу может только он, согревала где-то глубоко внутри. Она ведь чувствовала. А может, и сама желала чего-то подобного.
- Никто из моих коллег так до конца и не поверил, что у меня есть возможность прожить в этом мире, представляешь? – бывший психиатр вздохнул, повел плечами, расправляя замявшийся фрак. – А если стоять так, то можно увидеть мир под другим углом. Всего лишь. Как же я был глуп, недооценивая тех, кто приходил ко мне со своими проблемами. Но я благодарен им. Если бы не было их, если бы я… если бы я не пошел по пути изучения психологии, я бы никогда не встретил тебя, - надо же, Гарлицкий и сам не понял, когда признал в Луизе человека, настоящую, живую женщину. И если до нее дотронуться, хотя бы до ладони, можно ощутить настоящее, неподдельное тепло. Когда же его иллюзии стали столь реальными? И почему его это совершенно не пугает?

+1

8

… для всех этих людей звезды — немые. А у тебя будут совсем особенные звезды…
Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

В её жизни не было ничего теплее его улыбки, нежнее его прикосновений и приятней его присутствия рядом. Луиза могла поклясться в том, что чувствует себя счастливой, лишь когда слышит его голос внутри себя, как если бы они жили друг в друге, будучи неразделимыми частями одного целого. Порой ей казалось, что так и есть – нет ни формального сумасшествия, ни психических отклонений, задокументированных в медицинской карте, есть только два мира, в которых живут две души, и точка соприкосновения, построившая мост меж двумя реальностями. Она нашла его в своем мире, а он почувствовал её в своем. Так началась их утопия, прозванная обществом как сумасшествие, - слишком идеальная, чтобы быть правдой.
Ей хотелось верить своим мечтам, но верила она только словам мужчины, а он повторял лишь одно – её имя. «Луи» - нежно и мягко, как любимую женщину. Она знала, что скрывает за собой интонация его хриплого голоса. Знала, что кроется за недосказанными мыслями в его сознании. Порой даже предугадывала его фразы, одну за другой, и потому бывали времена, когда они общались молчанием. Он мог читать Дойла, а она сидеть подле него и заново переживать приключения Шерлока Холмса. В его голове могла крутиться давно позабытая с детства мелодия, и этой же ночью она напевала ему материнскую колыбельную. Они были одним целым не просто на словах, у них была одна память, одно сердце, одна душа и лишь одно «но»: они существовали только друг для друга.
- Не говори так. – Слишком резко вырывается из уст. – Не говори, что потеряешь меня.
Её ладонь ложится на руку мужчины, а спиной она прижимается к его груди. «Слишком маленькая в его объятиях», – так она всегда думала, находясь в его руках, и ей нравился этот контраст, ведь даже каблуки не сокращали расстояние до его лица.
Дождь усиливался, и Луиза только сейчас заметила, что промокла насквозь. Какое-то время она сохраняла молчание, отстраненно наблюдая за тем, как сотни тварей вгрызаются в глотки друг друга, с животным остервенением и жаждой крови меньше всего они были сейчас похожи на людей, даже те, что имели людское обличие. Ярко-желтые глаза с печалью и осуждением смотрели на бесчинства, окрашивающие территорию храма в красный оттенок крови. И почему-то сейчас этот цвет казался вопиюще ярким, слишком неестественным и странным. Он резал глаза, сравни яркой вспышке в кромешной тьме.
- Я бы всё равно нашла тебя, Эд. Ты ведь знаешь. – Тихо произносит она, расслабленно положив голову на его грудь, прикрыв глаза и улыбнувшись. Стоять вместе под нарастающим дождем и слышать глухой шелест капель, разбивающихся о черную ткань зонта, можно было вечность или даже больше. Она старалась не слушать стоны умирающих, а лишь улавливать биение его души рядом. Совсем рядом.
- Как думаешь, у меня было детство? – Спрашивает она, открыв глаза. – Я хотела бы, чтобы было. В маленьком прибрежном городке, где все друг друга знают. Чтобы у меня было свое место. Знаешь о таком? Место, о котором знаешь только ты. Чтобы там можно было расслабиться и побыть наедине со своим мыслями. А иногда прокричать наболевшее, чтобы освободить душу от печали. Я хотела бы жить возле моря, и… - она поворачивается к нему лицом, заглядывая в уставшие глаза мужчины, - это совсем на меня не похоже, правда?
Она была разной, но всегда находилась подле него. Игривая, ласковая  женщина, любящая своего мужчину. И сейчас впервые в её взгляде, насыщенном нежностью, скользнула усталость, сродни той, что читалась в глазах мужчины.
- Ты давно не говорил с ними. – Задумчиво произносит она, прижимаясь всем телом к нему и заключая в объятия. – С пациентами.
Они никуда не исчезли, их голоса все еще жили в общем сознании, а потому порой приходилось уделять им внимание, иначе Луиза давно потеряла бы рассудок, если бы не делилась своей болезнью с Эдом.
- Адам все еще комплексует при общении с женщинами. Натали считает себя слишком толстой при весе в сорок килограмм, а Генри боится темноты и монстров под кроватью. Но знаешь, он так вырос за последний год. Цитирует «Маленького принца». Хочешь послушать? – чуть ли не с мольбой спрашивает она.
Устала. Просто устала сдерживать их голоса внутри себя.

Отредактировано Robin (2012-11-08 01:22:15)

+1

9

Что бы сделал человек, если бы встретил собственную судьбу? Говорят, это счастье – встретить ту, что предназначена самой Жизнью, что является частичкой тебя самого. А если бы эта судьба разрушила твой мир и даже не дала права выбора? Он знал их, он знал тех, кто вышел за пределы этой жизни, отрекся от повседневности и закрылся в себе из-за каких-то незначительных, на посторонний взгляд, вещей и поступков. Эдуард знал их, видел их мучения и любил их, как отец любит провинившегося сына, всеми силами старающегося не заплакать, стоя перед родителем и признаваясь в содеянном. И ценил каждого из них, помнил, принимал и проживал всю горечь, забирал печаль и пустоту из душ пришедших к нему, а сам чувствовал, как в душе зарождается усталость. Она тугим комком ворочалась где-то глубоко в душе, напоминая о себе длинными бессонными ночами. Тогда мужчина заваривал себе крепкий черный чай с двумя ложечками сахара, брал газету за прошлый месяц и шел на веранду читать давно устаревшие новости. Нет, Гарлицкий не был фаталистом, он не верил в судьбу или случай, и появление первых симптомов болезни воспринял слишком остро, это и стало его самой большой ошибкой в череде тех, что были после нее. А может, не ошибкой вовсе был темный кабинет, включенный компьютер, шелестящий вентилятором, и строка на экране, напечатанная дрожащими руками: «Я болен»?
- Конечно, было, - бывший психиатр прикрыл глаза, ласково поглаживая женщину по рукам, согревая и отгораживая от темно-серой стены ночного ливня. – У тебя было замечательное детство, Луи. Ты жила в темно-желтом двухэтажном домике на Улице, Ведущей к Морю, каждое утро, просыпаясь от легкого ветерка, задувающего в открытое окно, ты вдыхала запах свежей выпечки из пекарни чуть дальше по улице и крепкого ароматного кофе, который отец варил для всего своего семейства, - он не придумывал. Это был его мир, тот, что всегда жил внутри. Человек стоял посреди храмового сада с голыми деревьями и видел перед собой узкую улочку приморского курорта, шумную летом, в туристический сезон, и опрятно-умиротворенную осенью, когда все чаще до опрятных разноцветных домиков ветер доносил отголоски штормов, а на губах оседали соленый капельки. – У тебя было двое задорных братцев, они каждое утро забегали к тебе в комнату, чтобы проведать любимую старшую сестренку и черную собаку. Она была большая, лохматая и невероятно добрая, наверное, потому что уже успела вырасти из возраста непоседы-щенка. А потом вы собирались за завтраком, отец разворачивал утреннюю газету и с удовольствием читал вслух самые понравившиеся новости, мать смеялась, в шутку грозилась отобрать у мужа «эту макулатуру» и расставляла тарелки с едой. Да, знаешь, она замечательно готовила, Луи. А потом… я не знаю продолжение этой истории, девочка моя. Но потом ты встретила меня, - Эдуард безмятежно улыбнулся, снял сползшие с переносицы очки и спрятал в карман фрака, вновь обнимая Луизу.
Он не удивлялся, почему его женщина задала подобный вопрос – е свойственно меняться, ей легко поддаться внутренним голосам, которые она забрала себе, жалея мужчину и пытаясь облегчить его бремя, его печаль. Но никогда еще Луи не смотрела на него так. Казалось, он сейчас утонет в ее бездонных глазах и той усталости, что промелькнула в них и оставила отпечаток в душе, общей для двоих. Поэтому Гарлицкий прикрыл глаза и кивнул. Он помнил их. Помнил всех, кто когда-либо был у него, общался с ним, делился наболевшим. Эдику даже медицинские карты были ни к чему – он помнил своих подопечных, - ни в коем случае не больных, - по лицам, по историям, по душам. Даже голоса самых разных людей звучали у него в памяти, вызывая те или иные образы. Он сочувствовал Адаму, стараясь поддержать его и помочь, разговорить, даже познакомил его со своей дочерью, тогда еще пятнадцатилетним подростком, а потом наблюдал за неуверенным общением двух совершенно разных людей. Кажется, Рика тогда здорово помогла юноше. Он лично останавливал Натали, мягко отбирал у нее рецепт очередной диеты и, приобняв за плечи, разговаривал с ней о небе, солнце и детях. Да, девушка очень любила их, и всегда успокаивалась от тихого голоса своего врача и умиротворяющих рассказов о светлом будущем, всегда разных, потому что Гарлицкий придумывал их на ходу. Но больше всех он любил Генри – взрослого, навсегда оставшегося ребенком. Нет, мужчина не считал его отсталым, и не давал так считать окружающим, он надолго оставался с этим мальчиком в кабинете, читал ему сказки и смеялся над шутками, иногда пересказывал услышанные еще в детстве истории и мастерил модели военных самолетов. Как же долго он не видел их? Как же долго им пришлось ждать…
- Конечно хочу, - и в голосе слышится неподдельная отеческая нежность. – «Маленький принц» – замечательная книга, я с удовольствием вспомню ее вместе с Генри, - ему не был нужен никто, у этого человека был мир, теплый, сотканный из множества солнц, невероятно уютный и добрый, с толикой светлой грусти, как рассказ о Маленьком принце. – Знаешь, я ведь когда-то очень любил принца. Когда-то даже плакал, так жаль мне его было. Веришь?

+1

10

… я прислушивался к ней, даже когда она умолкала… Она моя.
Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Рядом с ним весь мир начинает терять свои очертания: дома, дороги, люди и машины – все они рассеиваются по ветру, словно бы их не существует и это лишь плод их общего воображения. На замену ему приходит другой мир – более привычный, родной и идеальный. Город, где знакома каждая узкая улочка, где встречается аромат свежей выпечки, а вдалеке слышится грохот морских волн. Небольшой, но милый городок, где люди – неидеальные, смешливые и эгоистичные, - люди, как они есть, простые, смышленые и двуличные, без шаблонов и ярлыков, накладываемых фильмами для семейного просмотра. Городок этот не огражден от устали и печали. Он такой же, как и сотни других, расположенных в прибрежной зоне. До него медленно доходят слухи и сплетни из Голливуда, возможно, потому что никому они не нужны. Здесь всегда слышен шум морского прибоя, крики чаек и шутливое моряцкое «не дрейфь!». Запах свежей рыбы на рынке и тухлой – в тёмных закоулках. Здесь моряки набивают себе черную кошку на удачу, а правое ухо прокалывают серьгой. Пронырливые юнги переворачивают глиняную посуду вверх дном, чтобы выгадать себе еще один денёк на суше, а женщины лишь обманом попадают на борт. Здесь суевериям верят больше, чем заповедям Господним, и с одинаковым энтузиазмом празднуют День Человека Моря и Рождество. Здесь любят музыку, танцы и кулинарные пиршества. Этот городок мал по своим размерам и сквернословные люди могут прировнять его к деревушке. Но это её дом – город-мечта, в котором живет Луиза, потому что этот город построил для нее Эдуард.
«Я хотела бы вернуться туда с тобой», - слова так и застыли в её безмятежной улыбке, не решившись сорваться с губ. Она и не заметила, как ненавистная содомия начала перетекать в мягкие очертания её собственного мира: брызги крови превратились в морской бриз, затхлый запах сменился на свежий и бодрящий, а крики чаек заглушили вопли умирающих. Они так и стояли, обнявшись под зонтом, на краю утёса, где снизу опасно грохотали морские волны. По-прежнему шел дождь и ветер дул в спину, словно бы нарочно подталкивая ближе к краю. Луиза поднимает глаза, понимая, что не желает разрывать эту приятную связь. Не хочет вводить в их разговор голоса пациентов, но в тоже время она не смеет нарушать свое слово.
- Верю. – Напоследок отвечает она, но уже в середине слова слышится доверчивый голос Генри. Он оказался совсем рядом с мужчиной – высокий, черноголовый и светлоглазый. Луи не соврала, сказав, что он подрос. Язык не поворачивался назвать его «парнем». Юноша, только так. Молодой, со светящимися солнцем глазами и мягкой улыбкой, он вызывал лишь светлые ассоциации. Добрый и отзывчивый, по-детски наивный, но с глубоким внутренним миром. Этот юноша был образцом душевности.
- Когда говоришь взрослым: «Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби», они никак не могут представить себе этот дом. Им надо сказать: «Я видел дом за сто тысяч франков», - и тогда они восклицают: «какая красота!». – Говорит Генри с присущей ему смешливостью. – Почему все взрослые забывают, что они родом из детства? Почему не могут прыгать по лужам и радоваться весеннему дождю? Почему ходят на работу, которая не приносит им счастья? И почему они не умеют летать?
Последний вопрос Генри произносит с наивностью ребенка, но Эдуард должен знать, что в нем скрыт несколько бОльший смысл, чем могло показаться сначала. Юноша улыбается своему другу. В его глазах светится весь мир. Казалось, что огорчить его невозможно, но на деле было куда легче, чем отобрать погремушку у младенца.
- Люди по определению не умеют летать, глупенький. – Вмешивается в разговор кокетливый голосок Натали. Невысокая девчонка с длинными русыми волосами появляется спустя секунду после произнесенных слов. Это можно было назвать её «подчерком». Девушка любила выделяться среди своего окружения: в школе, на конкурсе красоты или даже в библиотеке, куда редко ступала её нога. Она была из богатой семьи, но деньги не смогли заменить ей отца, зато Эдуард смог.
- Из-за его россказней я ем больше шоколада и поправилась уже на два килограмма! – жаловалась она, недовольно надув губы. – Как мне теперь добиться внимание Адама, если я такая толстуха?!
Натали всплёскивает руками, выражая крайнюю степень недовольства. Она уже давно пытается привлечь к себе внимание хмурого и всегда отстраненного Адама, который на два года старше неё, а потому он казался ей куда более симпатичным, чем одногодка-мечтатель.
- Ты давно не посещал нас, Эдуард. – Раздается тихий голос парня, сквозящий упрёком. Он всегда был холоден, но не лишенным эмоций. Ему было трудно подбирать слова в диалогах, и еще более некомфортно он чувствовал себя в таких сборищах, как это. Но Адам скучал, и ему не оставалось другого выхода. Он хотел общаться с Эдом так же сильно, как и все остальные.
- Я уверен, что у него были на то причины.
- А я уверенна, что шоколад не приносит счастья. И что такое гормоны?
- Он променял нас на другой мир.
- Приведи в порядок свою планету, Адам.
- Почему родители не назвали меня Евой? Я могу поменять имя? Могу же??
- Он не хочет знать нас. Он желает быть с ней.
- Перестань…
- «Мы в ответе за тех, кого приручили», так говорит твоя сказка!
- Адам, какая у тебя фамилия?
- Он не покинет нас. Не покинет.
- Он уже прощается с нами!
- Хватит…
- Он хочет уйти
- вернуться
- к своему миру
- он
- больше
- не друг!
- Адам!

Мир дрогнул. Небеса разорвало яркой вспышкой молнии. Ноги Луизы подкосились, и она только сейчас заметила, что их оттеснили к самому краю утёса. Она что-то кричит, но лишь по губам можно прочитать имя мужчины. Грохот грома разрезает напополам их собственный мир, возвращая в реальность. Собственное тело становится непослушным и ватным. Луиза чувствует внезапную слабость и хватается за фрак мужчины, чтобы удержаться на ногах. Левая ладонь нащупывает кровоточащую рану в области живота, а с побледневших губ срывается лишь одно слово:
- Нет.
Не этого конца она хотела. Не этот фальшивый мир должен быть её прибежищем перед смертью. И лишь одно заставило её губы изогнуться в улыбке:
- Эд

----> Съемная квартира (Cyr)

Отредактировано Robin (2012-11-16 01:26:07)

+1

11

Эдуард улыбался, слушая разговоры своих подопечных, но потом начал медленно меняться в лице. Ему впервые стало страшно: а что, если его дети правы? Те, кому он отдал бы свою жизнь, если бы смог, правы, и он уйдет? Потом мужчина помотал головой, выгоняя из нее подлые мысли, тяжело вздохнул и сделал шаг, протянул руку и погладил Генри по волосам. Он славный мальчик, и понимает все намного лучше, чем закостеневшие в своих извечных рамках взрослые. А Ева – замечательная девушка, умная, серьезная и умеет мечтать. И Адам, этот хмурый и необщительный мужчина, Господи, Гарлицкий ведь даже не заметил, как он настолько повзрослел! Он виноват перед ними, виноват за то, что бросил их так надолго, ушел в себя, нашел утешение в своей единственной, не имевшей такой привилегии. Тогда… ему стоило не держать все в себе, поделиться со своими детьми. Он ведь действительно считал, что он в ответе за них, любил, как настоящий отец, старался заменить им весь мир, подарить радость и оградить от горечи. А что получилось? Сейчас они кричали, они отчаялись, и он не мог ничего сделать. Только положил руку на плечо Адаму, оставшемуся последним, покачал головой и тихо сказал, не рассчитывая, что его услышат:
- Я люблю вас, и тебя, Адам, и тебя, Ева, и тебя, Генри. Мой маленький Генри, я горжусь тобой, ты смог понять то, что не дано увидеть никому. Моя дорогая Ева, ты зря волнуешься, ты ослепительна! Мой отважный Адам, ты так сильно вырос над собой, ты стал настоящим мужчиной. Я никогда не уйду от вас, слышите? Вы – мои дети, я всегда буду любить вас и помнить, потому что настоящую семью забыть невозможно, - бывший врач грустно улыбнулся, а в глазах его плескалась безмерная нежность. – Вы для меня важны одинаково, и вас, и Луи я люблю точно так же. Прошу, поверьте мне… Ведь мне вы нужны намного больше, чем я – вам. Мои дети, мое единственное спасение.
Слова растаяли в воздухе, достигнув, он знал, адресатов, но теперь перед ним была его женщина, его страсть и любовь – Луиза. Она отчаянно улыбалась, шептала его имя, а в глазах ее уже жила пустота. Больше не было той, которую Эдуард Гарлицкий любил всю свою жизнь. Он сам убил ее…
Где-то далеко-далеко, в другой галактике, раздался бой часов на ратуше, мир покрылся трещинами, разрушаясь на глазах, слепя и заставляя отступить и вскинуть руку к глазам, чтобы создать мнимое ощущение защиты. Но Карл понимал, отчетливо понимал, что случилось – они все подпали под действие мощнейшей силы, не имевшей ни направления, ни цели. Возможно, это было частью чьей-то задумки, но скорее всего – игры Его Величества Случая, беспощадные в своей простоте и безумии. И придуманные образы ожили, может, пять минут назад, может – пять часов, мужчина потерял чувство времени, но отчетливо помнил каждую деталь вечера, проведенного с незнакомым человеком, успевшим стать для него дороже жизни и роднее собственной души. И сейчас она умирала от жуткой раны в животе. Нет, Штайнер не может оставить ее, не может бросить человека, которого сам же обрек на гибель.
- Держись, Луи, - он все еще машинально называл ее тем именем, в первую секунду растерявшись и не зная, что делать. – Только продержись еще немного! – черный зонт отлетел на вымощенную грубым камнем дорожку, а перевертыш уже ласково подхватил на руки очень легкое тело девушки, прижал его к груди и беспомощно огляделся. Нет, в больницу было нельзя, он чувствовал это, тогда куда? Адреса незнакомки Карл не знал, до своей квартиры было слишком далеко. Хотя…
Я безумец, - еще один шаг назад, в тень храма, подальше от приходящее в себя и дикий животный ужас толпы, ноги привычно нащупывают собственную тень, и вот темная тварь уже оказывается в Изнанке – всего лишь на секунду, чтобы встретиться умоляющим взглядом с Создателем и в следующий миг повалиться на колени уже в прихожей собственной съемной квартиры, кашляя и пытаясь вернуть себе зрение. – Потерпи, пожалуйста!
Он непременно спасет ее! Пусть даже это будет стоить ему бешеных усилий. Где-то в шкафчике в ванной стояла баночка с мазью, подаренная ему когда-то Высшим – очередной его алхимический эксперимент, эликсир, способный заживить любую рану. Всего одна «порция», которую Штайнер ревностно берег для худшего дня. И теперь, он чувствовал, такой день настал.
- Все будет хорошо, - уже укладывая бывшую Луи на диван и быстрыми шагами направляясь в ванную.

>>> собственная квартира

Отредактировано Cyr (2012-11-16 02:20:01)

+1


Вы здесь » Town of Legend » Японская часть города » Храм Сэнсёдзи


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC