Вверх страницы

Вниз страницы

Town of Legend

Объявление

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Волшебный рейтинг игровых сайтов
Лучшие AD&D и RPG ресурсы Рунета
Town of Legend - литературная ролевая игра. Город, населенный демонами, авторский мир.
Horror, трэш, мистика, магия - вас ждет качественный жесткий отыгрыш с сильными партнерами. Несколько видов прокачки персонажа, огромный выбор школ магии, не договорные бои на арене и в локациях. Система иерархии "хозяин - слуга" с несколькими уровнями и возможностью игровым путем изменять иерархию.
Рейтинг игры 18+ В отыгрышах разрешены нецензурная лексика, насилие, хентай, юри, яой. Перед регистрацией мы настоятельно рекомендуем Вам изучить раздел «Информация». Обратившись в гостевую, Вы можете связаться с администрацией и получить больше сведений о мире. От гостей скрыта большая часть форума - увидеть технические разделы игры можно после того, как Ваша анкета будет принята в игру.
Регистрируясь, Вы соглашаетесь с данными условиями, а так же с тем, что Вы уже достигли совершеннолетия.








• Проводится набор модераторов. Подробней можно узнать в теме объявлений.


• Система игры: Локации
• Дата: Октябрь. 2015 год.



а д м и н и с т р а т о р ы:
Вилетта
Amber
м о д е р а т о р ы:
Ozzy
g a m e - m a s t e r s:
GameMaster

Jack
Хор Мэлет
р r - а г е н т ы:
Blue


Реклама на форуме разрешена только от имени:
Аккаунт: Спамер
Пароль: 0000

Правила рекламы
Наши баннеры
Дружба с городом


Друзья форума



ТОП-ы форума

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Town of Legend » Европейская часть города » Казино "Блеф"


Казино "Блеф"

Сообщений 211 страница 240 из 359

1

http://savepic.su/1908666.png

Вход

Казино расположено практически в центре города и занимает первые пять этажей высотного Скай-Тауэра. Собственно, владельцу казино он принадлежит целиком, но остальные этажи в основном сданы в аренду.
У входа, точнее, у въезда обнаружится просторная закрытая парковка, роскошное, отделанное черным и белым мрамором крыльцо, залитое немигающим янтарным светом – никакой безвкусицы с разноцветными мигающими огоньками вы здесь не увидите.
Далее находится гардероб и несколько касс, где деньги можно обменять на игровые фишки. Вход платный.
Из просторного вестибюля, в центре которого среди небольшого декоративного бассейна с фонтанами возвышается бронзовая статуя богини удачи. ведут несколько выходов – два ведут в небольшие полутемные залы игровых автоматов и один – в расположенные один за другим большой и малый игровой зал.
Стоит заметить, если будете внимательны, то в некотором отдалении обнаружите еще одну дверь. Те, кто играет там, обладают завидной толщиной кошельков, хорошим вкусом и, что неудивительно, полнейшим нежеланием отираться среди простых игроков.
Что заставляет сердце биться быстрей, а ладони – покрываться потом в предвкушении? Естественно, знакомая всему городу вывеска. Вы у входа в святилище Фортуны и, похоже, сегодня вам предстоит принести на ее алтарь немалую жертву, ведь вечер только начинается.

Игровые залы

Как таковых, залов несколько.  Главными, конечно, являются большой и малый залы, отделенные друг от друга только золотистой аркой. Здесь расположены многочисленные игровые столы – рулетка, блэк джек, покер, секу – главное, чтобы в самый неподходящий момент не кончились фишки. Окон, что неудивительно, в казино нет, нарядный зелено-золотистый и черно-белый дизайн, яркий свет и музыка смывают все различия между ночью и днем, остается только ощущение непрекращающегося праздника, так поздний вечер чарующе-незаметно перетекает в ранее утро. У большого зала очень высокий потолок, а вдоль дальней стены, над входом в малый игровой зал проходит широкая галерея, ведущая в прочие помещения казино и с двух сторон зала оканчивающаяся мраморными лестницами.
В двух небольших и полутемных помещениях, освещенных только яркими мониторами и сетью мелких лампочек на низком потолке, стоят игровые автоматы и публика там играет, как вы понимаете, не самая изысканная.
Будто в насмешку, ярчайшим контрастом являются несколько недоступных для простых смертных VIP-залов, хотя их уместнее назвать всего лишь комнатами. В каждом помещается только один стол и, стоит сказать, дизайнер, который трудился над их оформлением обошелся владельцу казино в немалую сумму.
Вот они, обители и кельи, со всеми алтарями и иконами. Здесь ежевечерне совершаются служения… правда, в имя совершенно разных богов. Кто-то здесь зарабатывает деньги, кого-то сюда приводит азарт и неистребимая жажда игры. Как очевидно, абсолютное большинство посетителей относится ко второй категории. Заведение всегда в плюсе.

Бар-ресторан

Находится это оформленное в достаточно современном стиле заведение на втором этаже и попасть туда можно прямо из большого зала. Напротив стеклянной двери тянется барная стойка, чуть дальше и направо – столики для публики попроще, налево – уютные полузакрытые ниши для более состоятельных клиентов. Стоит ли говорить, что подаваемые меню в этих двух секциях разительно отличаются друг от друга?
Пристанище проигравшихся в пух и прах неудачников и место, где усталые игроки берут тайм-аут, это не столько бар, сколько полноценный ресторан с довольно неплохой кухней, которой не брезгует и сам владелец.

Номера

Те, кто ходят в казино развлечься и отдохнуть, а не лихорадочно попытаться заработать, прекрасно знают, что если обратиться к белобрысому администратору, то можно продлить вечер и в уютном номере в теплой, а иногда даже горячей компании. Здесь тоже подают меню, только вот в нем вас встретит чарующее разнообразие работающих в казино умелых и дорогих проституток, способных не только развлечь посетителя в постели, но и изобразить вашу партию за игровым столом. Говорят, какая-то из них приносит удачу, но все слухи, слухи…
Эти «комнаты отдыха» расположены этажом выше и провести вас туда сможет только кто-либо из персонала (неписи).
Стоит отметить, что, обзаведясь бездомным и странноватым начальником охраны, больше похожим на забитую девочку-подростка, владелец казино милостиво освободил для нее один из номеров.
Можно ли снять шлюху в казино «Блеф»? Дружок, не задавай глупых вопросов. Здесь торгуют не только цветными фишками. Девочки, мальчики, выпивка, наркотики – все, что пожелает клиент, все под утонченным этническим соусом.

Служебные помещения, крыша

Из самого интересного стоит отметить крышу со смотровой площадкой, небольшой торговый центр несколькими этажами выше казино и многочисленные офисные соты, занявшие большую часть этажей башни. Естественно, вход в неиспользуемую казино и потому сдаваемую внаем часть здания, совершенно отдельный и даже въезд с другой стороны, войти туда может любой желающий. Здесь же находится выход на крышу. В служебные помещения игорного дома, не сообщающиеся с остальным зданием, попасть достаточно затруднительно, следует заранее приготовить речь для бдительной охраны.
Знаете, принадлежащий владельцу «Блефа» Скай-Тауэр, на первых пяти этажах которого расположено казино – та еще лисья нора и отнорков в ней хватает выше крыши. Пожалуй, стоит сказать, что в небоскребе имеются, как это не странно, лестницы, лифты, комнаты охраны, многочисленные кабинеты персонала, хранилища, технические помещения и многое другое.

Кабинет хозяина казино

http://s53.radikal.ru/i140/1001/98/ea47ea598d84.jpg

0

211

Мичиру спокойненько следила за тем, как дверь без особых усилий слетает с петель, хотя шума при этом было предостаточно. Чиру-Чиру лишь поежилась, думая о том, что надо было, наверное, сделать это как-то более беззвучно что ли.
Какой кошмар... Ненавижу громкие звуки...
Не знаю... Пусть пока живет. Не до него... Немного раздраженно бросила. Это всё нервы, окончания которых вдруг оголились. Они так близко к своей цели. Совсем рядом. Теперь главное, что вы все шло как надо, что бы ничего им не помешала.
Вокруг неожиданно воцарилась тишина.
Вдох. Выдох.
Тормозить нельзя, но они почему-то стоят, молчат и ничего не делают. Мичиру делает шаг первой. Она уже видит существо, которое им нужно вытащить отсюда любой ценой. Впрочем-то она даже не знает зачем им это надо, но если сказали надо - значит надо.
Эй, ты там жива? Не ранена? Идти сама можешь?
Ряд стандартных вопросов. Вытащить девушку-лисичку отсюда в их интересах.
Проходит мимо выбитой двери, которая теперь воляется на полу. Бросает на неё пренебрежительный взгляд, который говорит непонятно о чем.
Ах да, если что мы собираемся тебя отсюда вытащить. И как можно быстрее. Так что давай поторопимся...
Мичиру немного нервничает. Ей хочется побыстрее закончить всё это и оказаться в полной безопасности рядом с Ёми.

0

212

Какая ты у меня все-таки добрая....  но мне нравится то, что ты сейчас такая решительная... так не похоже на тебя. Серьезность дела тебя изменяет. И из хрупкой девочки становишься более сильной что ли. - стоит рядом с взломанной дверью.  Первой решилась зайти вовнутрь Мичиру.
Ёми прижала охранника к стене, и из стены стали появляться страшные убогие руки, которые схватили его и не откуда не отпускали... Тот от страха видать завизжал как девка... И Ёми это очень позабавило. Он уже никуда не мог убежать, ведь его ноги, руки, даже за шею держали они... Я и не думала что в этих стенах тысячи трупов... страшно тут все-таки. Ну, что поделать, зато для меня это радость... такие трусы как ты, Ян никуда не денутся. - Ёми посмотрела на него и достаточно нагловато улыбнулась. Прошла во взломанное помещение.
- И ради этого зверька мы проделали такой путь? Зато ты мне кажешься достаточно вкусненькой. - Ёми облизнулась и не громко рассмеялась. Достала из кармана ключики, и взяла не нужный достаточно ключик, он был острым как лезвием, как она уже успела заметить, та была приклеена к стулу.  Порезав ключом скотч, освободила девушку.  - Вот теперь я думаю, она сможет и ходить, и прыгать и мяукать. –  усмехнувшись, погладила по головке некое животное с обликом человека, а то есть все было на оборот, человека с обликом животного.
Пожирательница внимательно осмотрелась вокруг, но ничего для себя интересного так и не увидела, не ключей, не каких-то фигней... ничего... даже оружия не какого не было. Вот скука - подумала про себя и вышла из этого помещения, взяв по пути ручку Чиру-Чиру и повела за собой, выйдя оттуда, прошептала на ушко ей. - Он тебе еще что-нибудь сказал? Или это должна знать она? Я не думаю что нас сюда послали только чтобы спасти ее... ведь та не слабая вовсе, могла бы и сама о себе позаботиться. - Ёми немного догадывалась что их могли подслушивать.  Ведь у животных обычно всегда развит хороший слух. Но ее не пугало что имена она могла их слышать, ее больше волновал тот упырь в костюме охранника по имени Ян.

0

213

...Ночь, тихая и спокойная, наваливалась на плечи, окутывала город сплошной пеленой теплых весенних испарений, напитывала воздух ароматами распускающихся почек и автомобильного смога... но это там, за окном, в темноте, пронизанной огнями и светом неспящего Токио, все никак не могущего надышаться этой наступившей весной. Здесь еще тише и еще спокойнее, здесь дым наполняет комнаты, вытравливая назойливый, цветочно-сладкий аромат орхидей, который преследовал его весь день. Сегодняшний дым ничуть не походил на благородный бархатистый аромат сигар, скрученных на бедре какой-нибудь кубинской красавицы-смуглянки, это был змей коварный и пьянящий, не рутинный перекур, а тщательный ритуал и Гаваец, престарелое дитя американской культуры и дикарских тропических лесов Океании, также был частью этого ритуала. Развалившись в кресле и задумчиво изучая колдуна сквозь то ли сквозь дым, то ли сквозь туманную пелену, стоящую в глазах, Ассар неспешно размышлял о том, что увешанный оберегами и какой-то дикарской ерундой малефик в его линялых джинсах, черной футболке с кислотными рисунками, смешон настолько, что нет сил сдерживаться. Он смешно смотрит, он смешно гремит гупыми костяными фигурками на запястьи, продетыми через черный шнурок, смешно наклоняет голову и зачем-то начинает уплывать влево, что, впрочем, тоже достаточно забавно. Падший прекрасно понимал, что пьян, надрался этим гавайским, а может, и совсем не гавайским куревом как свинья и даже хуже, но не имел ничего против. Альтернатива одна – кромешная тоска и бесконечные самокопания по поводу хлопнувшей дверью фэйри, возвращение которой медленно становилось его навязчивой идеей, затмевающей все, что можно затмить. Где-то внутри доносится глухое рычание, в котором едва слышны слова, что-то о том, что она все равно принадлежит ему, а на поверхности, там, где шутейный колдунишка гремит своими цацками, падшему легко и смешно. Главное, что нет сладкого запаха этих паршивых орхидей, которые кто-то пронес по коридору и которые заполнили весь Скай-Тауэр до самой крыши - не спастись и не спрятаться.
- Скажи, зачем ты приперся? – Заплетающимся онемевшим отчего-то языком поинтересовался Ассар, выкинув в пепельницу остатки самокрутки, - Ты же не любишь тратить на меня свое курево просто так.
- Тебе было плохо и я пришел. – Голос у Гавайца грудной и глубокий, как из бочки; и отвечает он по-английски, хотя Ассар и задал вопрос на японском, к которому давно привык.
Все эти мысли медленно прокручиваются в затуманенном сознании, но падший не сопротивляется, он не стал ломать новое заданное условие и продолжил так же по-английски. В конце концов, этот темнокожий ублюдок почему-то остался гораздо трезвее него самого, гораздо ближе к скучной серой реальности, которую, тем не менее, следует уважать и любить... наверное, так нужно.
- Захотел сделать лучше? Но ты же, твою мать, грeбаный злой колдун, разве нет? – Откинувшись на спинку дивана, Ассар рассмеялся, через пару минут с трудом заставив себя замолчать. Кажется, Гаваец малость переборщил, но уже плевать.
- Не смейся, хозяин. – В полумраке сверкнули белоснежные зубы старого колдуна, - Тебе же стало хорошо. – Выждав паузу, достаточную, чтобы замороченное сознание восприняло этот ответ, он медленно продолжил: - А еще я видел девочку, хозяин.
- Ты, наконец, решил завести себе бабу? – с сарказмом уточнил тот, - Я куплю тебе любую ради того, чтобы увидеть, как ты ее будешь драть.
- Нет, хозяин. – Гаваец фыркнул, глядя на веселящегося вовсю падшего; явно, что в понимании малефика это «хозяин» несло несколько иной смысл. – Эта девочка была очень черной, она не для меня.
- На себя посмотри, черномазый, – не удержался Ассар, хотя до него и начало уже доходить, что разговор начат неспроста.
- У нее черная не кожа, - Пояснил, изучая один из своих оберегов, малефик, - У нее черная сила. Очень черная и очень... мертвая. Черная настолько, что ей ничего не стоит сожрать и меня, и тебя, и много кого еще. Но она не умеет ею пользоваться.
- Что ты несешь? Кто это? – Падший вдруг с отвращением почувствовал, что начинает трезветь.
- Я не знаю, кто она. Она спала, когда мы повстречались. – Колдун аккуратно, словно опасаясь тряхнуть, снял с шеи то, что только что рассматривал – резной деревянный кругляш, измазанный чем-то, похожим на кровь, - Мне удалось только украсть немного ее души. Я хочу, чтобы ты поймал эту черную девочку, хозяин. Иначе ловить скоро будут тебя.
- И ты это говоришь только потому, что не хочешь менять хозяина? – Тихо поинтересовался Ассар, аккуратно принимая из рук Гавайца его странный кулон.
- Не думаю. – В голосе уже не было ни капли иронии, - Я не хочу, чтобы эта девочка попала в руки большого колдуна, больше меня. Тогда всем прочим не останется места.
- Как интересно.
– Пробурчал падший, касаясь непослушными пальцами темного развода, - Это ее кровь? Полагаю, я ее быстро найду... тебе потом принести кусочек?
Поймав взгляд колдуна, Ассар долго не отпускал, ухмыляясь все шире и шире, показывая кончики клыков. Какая откровенность, что Гаваец боится... да, и как же ему нужно бояться, чтобы набраться сил сказать об этом «хозяину», твари в глазах малефика интересной и в высшей степени полезной, но презираемой по определению, за те века пути с плотной повязкой на глазах и серебряным фламбергом во длани. А он знал, до самой последней паршивой мыслишки насквозь видел своего слугу, и признание заставляло насторожиться... впрочем, думать он об этом в любом случае станет завтра. Сегодня струсивший колдун кажется слишком... смешным. Слишком скользкий воздух и слишком пестрые стены, и голова уплывает, уплывает куда-то... вправо. Наверное, эта сторона когда-то звалась правой. Теперь неважно.

0

214

==> Старый дом (Snake)
И вот, пройдя столь длинный и тернистый путь, Кирия, как и подобает трудолюбивой кобылке, таки дошла до пункта назначения. Перед её опьяненным от жары на улице взором предстало эдакое больше здание. Наверное, там ошивались большие и крутые дядечки, трахающие телочек и, наверное, мальчиков для своего удовольствия, там, наверное, крутилось энное количество денег и чужих загубленных жизней. Кирия терпеть не могла такие места, ибо, по её мнению, вся эта показуха ничего не может вызывать кроме омерзения.
И вот, вся грязная, в коротких шортах и порванном бюстгальтере, вся в порезах и кровавых пятнах на теле, она кинула столь ненавистный ей груз прямо перед входом в здание. Тело рухнуло и что-то затрещало в голове. Наверное, сказывалась усталость и абсолютное отсутствие сна так такового.
Ужасно ломило спину, руки, ноги. Все тело в целом трещало по швам. Но приятная тянущая вниз боль от недавней встречи с незнакомцем в переулке хоть как-то скрашивала этот проклятый день. Ручейки пота стекали вниз, создавая ужасно неприятное ощущение некомфортности. Вспотела она от столь тяжелых физических нагрузок, прямо как шлюха в церкви.
Кукловод глянул последний раз на тело, которое лежало никому ненужным камнем на асфальте, и, развернувшись, направилась зализывать свои раны и нести проклятия на голову всех тех, кто окружал её в радиусе пяти метров.
Шлепая босоножками по плавящемуся асфальту, глупая мысль мелькнула в её голове. Ну, вы уже достаточно знакомы с этой особой, и понять не трудно, что по её разумению эта мысль была вполне умной. А разум у нее довольно извращенный.
В одном из бесконечных переулков этого города, она таки нашла какую-то одиноко идущую барышню, совершенно не подозревавшую как же ей сегодня не повезло.
Улыбаясь и расцветая на глазах от задуманного, Кирия, прошла вглубь дворов за жертвой и, улыбаясь, прихватила с собой какую-то большую палку с прибитыми ржавыми гвоздями.
Расстояние неумолимо сокращалось между ними и сердце с каждым шагом все больше трепетало в груди.
И вот, когда Уширомия стояла уже позади, она машинально замахнулась концом деревяшки с торчащим из нее гвоздем и удовлетворительно выдохнула. Девушка, кажется, даже ничего и не почувствовала, кажется, даже и не поняла, что умерла. Тело рухнуло на асфальт и Уширомия слышала то, как кто-то в голове начала довольно хохотать.
Но все-таки это было не то. Она умерла спокойно, незаметно для себя, никаких тебе агоний и криков. Скучно. До тошноты скучно.
Сняв с тающего от жары тела бледно-розовую футболку и захватив с собой купюры, лежащие в кошелке, она довольная развернулась обратно в сторону центра города, парка, водоема, да хоть куда-нибудь. Только бы развлечься.
==> Колодец в центре площади

0

215

----------> переулок "Киояма"

Казино оказалось дальше, чем она рассчитывала. По мере приближения к центру улицы заполнялись светом фонарей и людьми. Было уже за полночь, но город жил ночной жизнью и, казалось, спать вовсе не собирался. Лоин окончательно вымоталась и мечтала упасть где-нибудь и уснуть. Вот хоть здесь, на этой скамейке, обозначавшей автобусную остановку. Или тут, за мусорным баком. Там наверняка тепло и уютно, а крысы.. да чёрт с ними! Не съедят же, а на шорох маленьких лапок и писк она не станет обращать внимание. Господи, как спать-то хочется...
Ой, простите! Да, я буду смотреть, куда иду. Обязательно. И незачем так орать...
В голове туман, мысли в нём плавают, теряются, теряют очертания.
Свет - как же его здесь много, как он режет уставшие глаза. Как маньяк в тёмном переулке. Тёмном... хочу туда, где темно. Лечь и спать. И меч свой заберите, он тяжёлый. И мальчика этого, рядом идущего, заберите - я его боюсь. Как же тяжело быть человеком, а люди всю жизнь так живут, бедные. Домой хочу, на небо, там все добрые и не надо никого бояться. Ой, это что... оно?

"Оно" оказалось высоким зданием, упирающимся прямо в тёмное беззвёздное небо. Девушка смерила его взглядом и подумала, что люди в больших городах почему-то очень стремятся к небу. Только это бесполезно, потому что туда не залетишь даже на самолёте.
Казино поглощало одних и выплёвывало в тёплую летнюю ночь других. У входа обнаружились швейцар с непроницаемым лицом, несколько красивых (и наверняка дорогих) автомобилей, вероятно, ожидающих своих пассажиров, и пара, тихо и ожесточённо ругающаяся. Лоин с каким-то странным равнодушием отметила, что женщина довольно молода, но уже почувствовала на себе дыхание старости, а мужчина - немолодой и уставший от жизни, этого гигантского муравейника и этой стервы рядом с собой. У ангелов иногда бывают внезапные проблески эмпатии, но сейчас она бы предпочла остаться в неведении относительно чужих проблем. Лоин внезапно остановилась, поняв, что ей совершенно, абсолютно, до невозможности не хочется идти внутрь. Нечего ей там делать, о чём она и собиралась сообщить своему случайному спутнику.
- Элиот, спасибо, что проводил. Я, пожалуй, пойду куда-нибудь в другое место. Здесь слишком... ярко и шумно. Мне не нравится. - Она надеялась, что сказала это достаточно твёрдо и решительно, чтобы у него не возникло желания её останавливать.

Отредактировано Лоин (2010-08-25 15:39:12)

0

216

Откуда-то издалека ===>
- Что делает прекрасная юная леди рядом с этим гнездом разврата?
Встретить Ангела Света в этом городе? Один шанс на миллион, пожалуй. Или меньше? Любопытно.
Последняя встреча некроманта со служителями света не отличалась теплотой и любовью. А уж Святая Инквизиция... душевные люди, что сказать.
Что, некромант, уже забыл запах ладана? Или просто хочется чего-то нового? Наводненный нечистью всех мастей город - даже от него начинаешь уставать. Даже мертвым.
Свет. Холодный, белый свет - такой видно за много миль. Свет разрезает ночь надвое, он почти материален - хочется взять в руки этот клинок, хочется... но сможет ли? Сможет ли прикоснуться к слуге человеческого Бога, которому рискнул бросить вызов самим фактом своего существования? Или мертвая плоть лича растает, как ледышка под жарким солнцем, едва только он прикоснется к существу из белого света?
Бред, некромант. Кресты и экзорцизмы давно уже не действуют на мертвых. Мертвым вообще все равно. Почти всегда.
Высокий эльф с черно-белыми волосами склонил голову в галантном жесте приветствия. Охрана на входе как-то подобралась. Вышколенные у Ассара ребята, что и говорить. Интересно, они его уже узнали? Наверняка пернатый уже давно дал своим людям его словесный портрет. А может, и обычный - подловить некроманта на улице не было такой уж сложной задачей. Вряд ли решатся нападать прямо здесь, хотя... только этой истеричной Сатоцу мне тут не хватало.
- Не хотите чего-нибудь выпить? Я знаю чудесное заведение
Ну же, не надо меня бояться. Я ведь не такой страшный, как может показаться. Я всего лишь служу другому Богу.
Парнишка-вампир у входа. Ее спутник? Нет, эта девочка пойдет со мной, сопляк. Слишком редкий экземпляр, чтобы отпускать его просто так

====> Клуб VIP. Минус первый.

Отредактировано Snake (2010-08-26 16:49:06)

0

217

=====> переулок "Киояма"<======
Есть такая поговорка – «Все дороги ведут в Рим», в этом же городи её можно перефразировать – «Куда бы ты ни шёл, ты попадешь в казино». И именно так почти всегда и бывало. Люди как мотыльки на огонь шли на самую яркую лампу, на маяк-казино. Вот он и вход. Девушка уже давно вымоталась, но Элиот не обращал на это внимание, сигареты таяли в пачку, как мороженое в тёплую погоду. Вот в мусорное ведро полетела пустая пачка, и Элиот стоя окало входа курил последнюю сигарету и размышлял, над чем же ему сегодня скучать, стоя возле барной стойки.
- Элиот, спасибо, что проводил. Я, пожалуй, пойду куда-нибудь в другое место. Здесь слишком... ярко и шумно. Мне не нравится. - Сказала Лоин.
Постояв, больше для виду, он ответил улыбаясь уголками губ – Желаю удачи, и помахал рукой на прощание. Вот уже к пустой пачке, в её пристанище, присоединился окурок.
- Что делает прекрасная юная леди рядом с этим гнездом разврата? - раздалось за спиной. Элиот ответил по инерции, ведь он привык ходить один – Ммм… прошу простить, но я явное не «прекрасная юная леди», и не «гнездо разврата», а место увеселения - потом хлопнув себя по лбу, он понял, что обращались не к нему, а к Лоин – Ой дядя, извините, я это рефлекторно сказал. Элиот виновато улыбнулся и поднялся наверх в бар.
=====>Бар-ресторан<=====

0

218

Как она и ожидала, Элиот не настаивал на продолжении знакомства. Наверное, он предпочитает более разговорчивых девушек. Или более раскованных. Или... да кто его знает? Важно то, что без внимания её не оставили. Конечно, ангел - существо достаточно выделяющееся среди местных обитателей. Ангел, только что спустившийся с неба и не утративший божественной силы - тем более. Ангел женского пола с привлекательной внешностью - ну, тут и так всё понятно...
Лоин резко обернулась на голос, раздавшийся сзади, и встретилась с холодными зелёными глазами незнакомца. Выдержать его взгляд, тяжёлый и уверенный, было непросто. Она почти чувствовала запах опасности и смерти, исходящий от него. Очень неприятный запах для небесного создания. Сон мгновенно улетучился, словно его и не было.
Гнездо разврата? Что он имеет в виду? Мне казалось, здесь всего лишь играют на деньги. Или.. не только?
- Ммм… прошу простить, но я явное не «прекрасная юная леди», и не «гнездо разврата», а место увеселения
Значит, она всё-таки правильно думала.
- Леди немного заблудилась на тёмных улицах, а отсюда легче найти дорогу. - куда должна была вести искомая дорога, она не уточняла. Незачем всем знать, что идти ей некуда.
- Не хотите чего-нибудь выпить? Я знаю чудесное заведение
Выпить? Девушка только сейчас поняла, что давно хочет пить, да и есть тоже. Всё-таки человеческое тело весьма неудобно в этом отношении. Но разумно ли идти куда-то с этим человеком? Лоин колебалась. Он опасен, очень опасен. Как встретившийся ей вампир, только в гораздо большей степени. И всё же пойти с ним - значит не быть одной. Сколько тёмных личностей ещё могут попасться на её пути этой ночью? А странный человек хотя бы обладает приличными манерами...
В конце концов она решилась:
- Я не против. Но не очень долго, ладно? Я очень устала сегодня.
Она даже не заметила, куда и когда исчез её недавний спутник. Наверное, ему пора было на рабочее место. Девушка подошла поближе к собеседнику и улыбнулась.
- Только я предпочитаю знать, с кем имею дело. Моё имя Лоин, если вам интересно.

--------> Клуб VIP. Минус первый.

Отредактировано Лоин (2010-08-26 18:10:02)

0

219

===> Жилой комплекс. Крыша.

Декабрь. 2010 год.
Ночь. Кругом высоченные сугробы. Ярко сияют звезды.
Температура воздуха: - 4

Подъехала к казино на своём любимом чёрном Порше. Что сегодня было? Вита даже забыла. Она заглянула снова в приглашение. Ах да, игра. Что-то вроде закрытой вечеринки за картами. Приглашена только элита этого города. Снобы-толстосумы и их тёлки-нимфетки. Витория ненавидела всю эту компанию, но отказывать она не могла. Люди интересовались этой новой персоной - иностранка, богачка, красавица. А Вальверде было противно, но выходя из машины и отдавая ключи молодому парнишке, который восхищённо посмотрел на неё и предложил ей припарковать её "девочку", дампирша сразу же натянула на себя "светскую улыбку".
-Может и будет интересно... - на вздохе сказала себе Вита, оглядывая заходящих внутрь людей. Людей.... Лю-дей... Последний вампир куда лучше этих расфуфыренных павлинов. А ведь их так легко убить... Всех... Одной Вите это так легко сделать. Нет, всё же вампиры хуже.
-Мисс, позвольте предложить Вам свою компанию. - приглушённый баритон, бархатный по звучанию, послышался откуда-то с права. Взгляд чёрных очей увидел рядом с собой высокого, средних лет мужчину, от которого естественно пахло дорогим, но противно-сладким парфюмом и на лице было написано, что он в костюме от Хьюго Босс. Боже, меня сейчас стошнит от этого запаха!
-Да, конечно, благодарю. - милая улыбка, и они оба под ручку зашли в вестибюль.
-Давайте присядем, да игры ещё есть время, к тому же ещё не все пришли...  -сладко-приторно, как и его одеколон, улыбался ей этот незнакомый "кошелёк с ушами". Да, сегодня точно кто-то не придёт... - улыбнулась сама себе Вальверде.
-Хорошая идея.
Они присели на кожаный чёрный диван. Витории в этот момент захотелось летать, как та девушка, Вэн. Она бы взлетела бы прямо сейчас и махнула бы крыльями на всю эту чушь.
-Простите мне моё невежество, я забыл представится. Меня завут Крейг. Томас Крейг. Я банкир. Приехал из США под делам. А вы ведь тоже не местная. - он противно рассмеялся над собственной шуткой.
Ну да, я же блеать, на японку похожа, мать твою американскую! - дампирша очень разозлилась и хотела впиться своими коготками в эту шею, от которой так несло.
-Да, вы совершенно правы. Я из Испании. Витория Вальверде. Просто богатая наследница. Ничего особенно. - без улыбки, но всё ещё вежливо отвечала Вита.
-Хм, я слышал, что испанки горячие... - в глазах Крейга открыто читалась похоть.
Ну всё, ты меня достал, я тебе сейчас покажу, какие мы горячие!...
-А хотите не просто услышать, но ещё и посмотреть? - чуть наклонившись к Томасу, шепнула Вита, многообещающе смотря на него и улыбнулась ему такой же сладкой улыбкой.
Не дожидаясь ответа, дампирша встала и пошла по направлению к женскому туалету. Не раздумывая за ней пошёл банкир. На свою смерть...
Зайдя в помещение, Вита первым делом сняла  с себя белую меховую шубу и положила на столик, рядом с раковинами. В этот момент зашёл Крейг и сразу же закрыл дверь на щеколду. Когда он повернулся, на его лице играла улыбка, ещё хуже прежней. Уже не только сладкая, но и похотливая.
-Иди сюда, дорогая...
Схватил её за талию и притянул к себе. Сколько раз Витория видела, как умные мужики отупляются от желания. Это была их гибель. Его грязные руки скользили по спине дампирши, а она шептала ему на ушко, ожидая удобного момента. Вот он стал толкать её к самой последней кабинке. Посадил её на себя и стал страстно целовать ей шею. Закрыв глаза, Вальверде прислушивалась. К чему? Скорее всего, к своему сердцу. Спокойно, как камень.
-Сладкая моя, ммм, прелесть... - шептал банкир, продолжая целовать. Вот он - момент!
-Подожди, милый, встань... Я тебя раздену... - сладко-сладко сказала Вита.
Крейг послушно встал, нет, вскочил и сам сал снимать с себя брюки.
-Нет-нет, надо сначала снять пиджак. Дай я сама... - дампирша обошла мужика и встала со спины. Её пальцы вплелись в его волосы. Резкий рывок вниз и послышался глухой стук об унитаз. Что-то горячее брызнуло на лицо дампира. Кровь... - нет, долгие годы тренировок помогли ей справится со своей сущностью, и она осталась стоять на месте, смотря на растекающуюся красную струю. Её нисколько не беспокоило то, что здесь поднимется скандал. В конце концов, его заметят не раньше, чем под утро. Ведь она закроет дверь...
-А я яй, как же ты неловко поскользнулся... Как же ты так неосторожно... - усмехаясь, девушка обошла труп и пошла посмотреться в зеркало. -Всего несколько капелек. Только вот одежда. Но у неё всегда был с собой аэрозоль от сложных пятен. Брызг - и через минуту чисто.
А пока за эту минуту, она смыла с шеи его противную слюну и привела в порядок волосы. Ну вот, всё в порядке, пора идти. Игра уже начинается. - улыбнувшись своему отражению, Вальверде вышла из туалета и пошла в игровые залы.

------ Игровые залы.

Отредактировано Витория (2011-08-21 13:25:28)

+1

220

Бутик "Блеск" ===> неизвестное направление ===>

Декабрь 2010. Ночь.
Кругом высоченные сугробы. Ярко сияют звезды - 4

Намело, твою мать. Еще с утра его практически не было, а теперь -  поналетел, забился под пиджак сволочной снег, и даже такси, услужливо остановившееся, чтоб выгрузить меня из своего жерла прямо у входа, не спасло от его пронизывающего внимания. На сучку, тащившуюся со мной, снег подействовал вообще отвратительно -  дорогие шмотки от кутюр и шуба из лучшего мехового бутика города катастрофически не спасали ее внешний вид - как была облезлой, так и осталась. Пришлось вышвырнуть. Натурально, за несколько метров до парадного входа, я остановил такси, и, открыв дверцу, избавился от спутницы. Хорошего настроения это мне, как понимаете, не добавило.  Вот так и получилось, что тащился я в казино один. Как ебаный кролик, один одинешенек, вот скажите мне на милость, что за напасть-то такая?
Веселье началось прямо у входа.
Перед казино я  вылез из такси. Что в окружении поршей и бэх, выглядело ну уж совсем по-плебейски, ну, вы же понимаете о чем я? "Метрошный принц" пожаловал - гадливо мне это сообщали со всех сторон поджатые губы окружающих.
Меня не хотела внутрь пускать охрана. Даже такой непременный для сегодняшнего вечера аксессуар, как  дорогой костюм, и вежливо-хамское "я в списке" не заставило их быть со мной обходительными. Прямой в печень юркому,  общавщемуся со мной  и смачный снизу левой в челюсть тому, что покрупнее - мордовороты сложились к моим ногам.
А не надо мне перечить, это чревато. 
А я что? Я показал их сменщикам "мешок денег", вновь сообщил пароль "я в списке" и был пущен внутрь. И то правда, в моих руках был универсальный ключ от входной двери. Нелепо ощерившийся торчащими во все стороны пачками и весящий, наверное, десять кило - ключ.
Иду себе по фойе, кулечком, зажатым в руке, помахиваю, и на телок пялюсь. И морда у меня сответствует настроению -  сияю злостью на встречных-поперечных. Пялюсь на телок. Пялюсь-пялюсь, даже не сомневайтесь. И знаете о чем думаю? Ну чего ж япошки такие мелкие? Даже самые крупные их представители, даже секьюрити, мне до подмышек едва дотягивают. Вспоминаю, как хлопали глазами консультантки в бутике, оценивая размер.. гм.. нужного мне костюма. Едва смехом не давлюсь, одними глазами нахуй посылая официантов, бесстрашно под ноги кидающихся, чтоб предложить мне бокал. И что ж им так неймется, а? Им что, не все равно, есть у меня в руке или  нет непременного бокала с коктейлем? Оказывается, не все равно - вот и прыгают, как Анны Каренины, мне под ноги, а я, преодолевая их как неизбежное препятствие, иду менять деньги на фишки.
Вы знаете, как происходит обмен денег на жетоны? Нет, как это случается обычно, понятно - подходишь к окошку с красивой женской мордой лица, торчащей из него, суешь стопку наличности и получаешь лоток с фишками.. но не в этот раз. Сегодня же вечеринка для элиты и все вокруг за версту бздит пафосом. Пересчитать лимон денег глупым телкам не доверяют -  гораздо солидней будет, если к твоей наличности проявят искреннюю и почти отеческую заботу. И хозяину казино спокойней и  тебе приятней такое трепетное к своей персоне отношение. Тебя с твоей телкой заводят в красивую комнату, предлагают напитки на выбор, накачанные вьюноши услужливо из рук выхватывают красивый кожаный, с эмблемой известной скобяной марки, дипломат с вечнозелеными президентами, тихо шуршат над наличкой и вручают серо-желтый лоток. Где-то так обычно это и происходит.
Но не в моем случае, не в моем. Первое, что бросается в глаза - телки у меня сегодня нет. Чемодана тоже нет. Вместо стандартного фирменного, с цепочкой через запястье, с кодовым замком, кожаного кейса я, нагло улыбаясь в лакейские морды, вручаю охране пакетик. Обычный такой бумажный пакетик с фирменной эмблемой "Блеска", такие в бутиках дают в нагрузку к покупкам. Пакет полный разношерстной, не связанной в пачки и местами мятой, налички.
Смешно. Я и заливисто, детски, смеюсь в охуевшие морды.
Надо видеть выражения их лиц, такое нужно в кино показывать, касса будет, я вам ручаюсь. И самое удивительное, кстати, то, что глотают секьюрити и кулек денег, и мою хамскую поверх кулька ухмылку. Деньги, мать его,  они не только не пахнут, им еще и откровенно пофиг обертка. Вот так и получается, что я без телки, зато с лотком фишек, топаю  в зал. Пока игра не началась, пристраиваюсь у опоясывающего игровые столики, бара.
Девица. Красивая. Спиной. Пахнет вкусно - кровью, мать ее, кукла пахнет. И, кстати не только запах -  почти под самым подбородком пузырится капля свежей крови, и бздит эта капля за версту похотливым самцом. И что, это только я вижу? И что -  никто больше не видит на шее у дамы кровь? А, черт, это же высшее общество, тут не принято замечать чужие промахи, и даже если ты будешь весь в дерьмище, но пока при себе имеешь три голден карты, ты в фаворе и у тебя "нет" недостатков.
- Кровь сотри, а то палишься.
Наклоняюсь над стойкой, чуть поворачиваюсь к сидящей спиной ко мне даме и на манер "а у вас молоко убежало" негромко, весело собщаю в пространство, даже не удосуживаясь прежде повернуть телку к себе лицом. Если девочка умная, сама догадается, к кому обращаются, а если нет, ну.. ну глупая телка, глупая.

+3

221

===> Казино "Блеф". Вход.

Декабрь. 2010 год.
Ночь. Кругом высоченные сугробы. Ярко сияют звезды.
Температура воздуха: - 4

Перед тем, как зайти в зал, Вита оставила свою любимую белую шубку в гардеробной, оставшись в довольно миленьком костюме, классическом, но отлично подчёркивающем все её прелести. Вошла, огляделась быстро, удивилась, что игра не началась ещё. Приятно удивилась. Отличненько.... Выпить надо, а то в горле просохло...
Что было более похоже на кровь, чем ни красное винцо? Самообман, зато без потерь среди слабых. Одного на сегодня вполне достаточно. И вообще он сам нарвался. Щегол недоразвитый... – Витория усмехнулась сама себе. Настроение было на высоте. Иногда она пугала сама себя...
Вальверде уверенной, но женственной походкой, подошла к одному, из многочисленных барных столиков и заказала вино. Медленно попивала его, полузакрыв глаза, от удовольствия чтоли или чтобы не видеть, что это всё же не та, слаще которой, она в жизни не пила... Незаметно пробежали мурашки. Самоконтроль! Только самоконтроль!
Чтобы отвлечься, начала рассматривать красиво расставленные на полках, бутылки, с дорогими лейблами. Нет, Вита не отрицала, что она любит роскошь, но любить роскошь и разбрасываться деньгами только чтобы доказать, какой ты крутой, совсем другое. Дампирша ненавидела таких людей. И не хотела признавать, что своим вкусом и манерами, всё же обязана «папочке».
- Кровь сотри, а то палишься.
Довольно таки весёлый голос. Внутри вся вздрогнула, а снаружи даже глаз не моргнул. Те же полузакрытые глаза, та же пустая полуулыбка. Всё только наполовину. Чтобы не задавали лишних вопросов.
Я ведь всё вытерла! Как же так?! И где она, ты мне не мог сказать? Не вскочить же мне и не рассматривать себя в эти зеркальные полки напротив, в мандраже...
-Сотри сам... Пожалуйста... Только осторожно, чтобы никто не заметил. - обращается в тон этому голосу. Ведь знает только голос, потому что лицо пока видеть не хочется. Чёртова интуиция! И внутри всё напряглось, до кончиков завитых волос. А может потому и не заметили, что волосы прикрыли.

Отредактировано Витория (2011-08-21 13:27:09)

+1

222

Мне плевать на роскошь. Просто люблю сорить мусором, в этой извращенной велеленной, именуемым деньгами. Просто люблю их тратить  - безвкусно, зато с размахом. Выкинуть в казино кулек денег, спустить в унитаз, пардон - в ночном клубе на телку - что может быть лучше, для поднятия настроения? Именно этим я сейсас тут занимаюсь - дожидаюсь приглашения спустить свои деньги. Общаюсь с местной фауной. Развлекаюсь.
Мне приятен твой голос -  уверенная в себе сучка. Мне нравится, как ты ведешь дела. Ближе, да? Доверие? Ебаное доверие - сделай все сам. Мне нравится, когда меня просят - не могу отказать даме.  Ты этого  знать не можешь, но мне нравится не только когда меня просят - когда, стоя на коленях, снизу вверх на меня гладя, размазывают по щекам косметику и кровавые слюни, мне тоже нравится. Кровь. Вкусная перспектива.
Ты не спешишь спрашивать, где эта капля.. Вкурсе, наверное, что тыкать пальцем в приличном обществе, считается моветоном? Вот и я в свое время почерпнул пару выдержек из великосветского этикета, а раз знаю - то применяю на практике.
Развлекаюсь, все еще развлекаюсь.
Наклоняюсь к обнаженному вырезу костюма у шеи и губами веду почти к самому уху -  интимный, мать его, момент, а я почти Бонд. Джеймс Бонд, только пистолета с собой не хватает - но это опять же, как посмотреть - все свое ношу с собой. Так вот, опираясь на стойку бара рукой,  корпусом наклоняюсь вперед, вплотную к сидящей передо мной даме. Втягивая в себя твой запах, почти касаясь капюшоном носа  кожи скулы, веду мордой вниз -  от уха к изгибу шеи. Задержавшись на мгновение, нахожу на запах ту самую каплю крови, которая так приковала мое внимание и аккуратно, смакуя, снимаю ее губами.
Приятно, черт побери - вечер не успел начаться, а я уже нашел девочку, которая меня вишнями из пупка на виду у рафинированной общественности, прямо за стойкой бара,  кормит. Пусть нет вишен и голым животом тут и не пахнет, зато кровь, сука, она гораздо приятней. Отдает похотью. Кровь, собранная мной, отдает удивлением и злостью. Вкусные  у тебя сегодня, украшения, сучка!
А окружающие что? Окружающие не смеют пялиться. Конечно, уже завтра весь бомонд будет пищать от выходки - как ее там? От того, что эта роскошная расфуфыренная леди, в любом же случае, баронесса или графиня - позволила себе вольность в казино на виду у всех.
Конечно, завтра все будут на ушах, только сегодня все старательно глаза от нас отводят. Вроде как, не замечают нас - когда я отстраняюсь, несколько дольше нужного задержав свое лицо возле изгиба шеи. Черт, как трудно сдержаться, чтоб не прокусить зубами тонкую кожу и не попробовать и молоденькую сучку на вкус.
- Была тут.
Выходка на  грани приличия.
- Уже ничего нет. Уверен - никто.  Ничего. Не заметил.
Еще бы, блять, заметить - потеря статуса. Визжать на весь зал, вслух объявляя, что тебя только что отымели в шею - потеря статуса. Ебаное общество, и этим оно мне нравится. И ты мне нравишься. И я улыбаюсь.

+1

223

Всё ещё не смотрит на Него. Лишь все чувства напряглись и обострились. Будто над Витой нависла опасность. Будто угрожают убить. И всё-таки, как-то приятно... Приятное напряжение. И приятно осознавать, что от тебя чего-то не ожидали. Такого соблазнительного доверия скорее всего.
Ну он немного палку перегнул. Хотя Вальверде и это понравилось. Наблюдает за его движениями в отражении зеркал. Высокий... В хорошем костюме. Но такое впечатление, что он его украл. Такая морда у него. Она его нагло рассматривает. А кажется, её глаза закрыты. Нет, Вита сквозь ресницы смотрит, как её наглым образом имеют. Да, это очень смахивает на это. Но дёрнутся она не может. Губы у её ушка. Немного стало лихорадить. Не от возбуждения, нет, а от слишком усиленного сдерживания мышцей. И всё же получается. Даже очень хорошо.
Он не простой. С таким экстазом он слизнул кровь. Но он не вампир. Фух, слава Богу. Что-то в нём понравилось Вите. На каком-то животном уровне.
Ну да, а завтра меня будет обсуждать весь город. «Наследница богатой династии Вальверде, переехавшей из Испании, впервые проявила себя, как разбалованная и плюющая на этикет. Её и не совсем знакомого, высокому обществу, мужчину видели на закрытой вечеринке в казино. В очень близкой дистанции друг от друга, так сказать...»
Как в живую, перед глазами пробежали эти строчки, очень талантливо придуманные её воспалённым, на данный момент, мозгом. Они точно будут завтра утром написаны в ежедневке. От этого ещё сильнее стало лихорадить. Нет, совсем чуть-чуть. Но Он не простой, он заметит...
- Уже ничего нет. Уверен - никто.  Ничего. Не заметил.
Верю блин, ты так старательно меня вылизал. Сразу видно, опытный  язычок, блять.
-Спасибо, парниша. Хочешь выпить? Угощаю. – пользуясь «светским» лексиконом, поблагодарила дампирша. Хотя за что тут благодарить. Что за нелепая ситуация!?
Вообще, угостить мужчину из своего кармана зедсь было обычным делом. Но Вите показалось, что это его заденет. А подкольнуть его очень хотелось, аж зудили ладони. Хотя по его физиономии казалось, что он похуист первой степени. А Витория разбиралась в «людях».

Отредактировано Витория (2011-08-21 13:29:05)

+1

224

Знаю я этот тип дорогих сучек - я такая, блядь, крутая и пафосная, что купить меня невозможно. Потому, чтоб быть отыметой, я себя дарю, как дорогой подарок. Дарю или покупаю сама. Именно это ты сейчас мне и сказала, да? Что без своих денег ты себя неуверенно чувствуешь?  Вот такие, мля, отношения практикуются в высшем обществе - платить даже за любовь. Если ты кого-то не купил с потрохами, ты не можешь быть уверен в его благонадежности. Но не меня же, мать его, покупать. Мне что, мать его, тебе вслух сказать, что я не покупаюсь?
Кусаешься? Унизить пытаешься, сучка? И не страшно? Я похож на здешних трусов, боящихся вилку не туда за столом положить, чтоб не показаться смешными? Думаешь я, прямо сейчас и прямо тут не откручу тебе голову? Нравится плевать в морду окружающим? Нравится эпатировать публику и изысканно хамить в лицо? Глупости, кукла, ничто, ноль  без намека на продолжение, этот поцелуй -  а как по-другому назвать то, что сейчас все окружающие видели? Имено об этом они и думают - девчонка из элиты забавляется. Вот только мы-то с тобой знаем, что нихуя не ты, а я с тобой играю. Кукла. Нравится быть марионеткой в чьих-то руках?
А нравится ли тебе, что я, хамски поставив на тебе клеймо собственности, сижу, как не в чем не бывало, не спешу разговор продолжить? Или, все же - начать? Не глядя на тебя, заказываю себе еще мартини. Все так же, не делая попытки выпить содержимое треугольного жерла бокала, лениво ковыряю зубочисткой оливку. Долго и со вкусом ковыряю чертову оливку и молчу. И не делаю попытки развернуть тебя к себе лицом, даже в зеркало задней стенки бара за тобой не наблюдаю -  все внимание на оливку.
Нравится тебе быть забытой, а, девочка?
Мне нравится. Твои глаза сытой кошки в зеркале, обшаривающие мое отражение между бутылок - тоже нравятся. Ощупываешь взглядом, оцениваешь - да?  Мне-то как раз терять нечего, передо мной один путь - вверх, потому что ниже уже некуда. А вот перед тобой, а, сучка? Ты только что спустила с молотка свое суперэго. Ты вкурсе, что это именно я тебя игнорирую, а не наоборот?
Когда я, наконец, решаю, что пауза вышла приличной и открываю рот -  вечер  стартует.
Ты, конечно, можешь сорваться прямо сейчас, брезгливо отвернуться от меня, едва услышишь этот условный сигнал - пригасшую музыку, и вспыхнувший ярко над игровыми столами свет, в то время как медленно, словно в ускоренной съемке закат, во всем зале свет постепенно тухнет, полыхая бордово-синим, пока не погаснет окончательно уступив ночной иллюминации неоновых подсветок -  и к облюбованному столику направиться сама. Можешь одними глазами, вздернутой бровью, презрительно дернувшейся губой дать мне понять, что в этот вечер у тебя есть более достойная компания, нежели я... Вот только врать-то мне не надо, был бы у тебя на примете, пусть эфемерный, но спутник - ты бы не сидела сейчас в баре одна, разрешая кому-попало касаться тебя губами. Да, я, мать его - кто попало.
Встаю, и само-собой, оказываюсь перед тобой. Смотрю на тебя свысока, вздергиваю локоть машинальным, понятным без слов жестом-приглашением, нарушаю молчание:
- И часто ты платишь? За то, чтоб ублажили тебя. Любишь жиголо?
Но ты же понимаешь, что я, предлагающий тебе локоть, нихуя не жиголо, да? Надеюсь, что понимаешь.

+1

225

Эускара вдруг широко улыбнулась, когда он сам заказал себе мартини. И эта долгая пауза. Он думает, что задевает её гордость? Ей глубоко сейчас плевать на него. Он сидит рядом, он не сидит рядом, он умирает, избитый в подворотне. Ей всё равно. По хуй. И этот отрезок времени был как нельзя кстати. Она успокоилась, внутреннее напряжение ушло, вернулась уверенность в себе. Вите даже смешно, что он сейчас думает, что это он так искусно играет с ней. Может сделать вид, что это дейсвтительно так? Пусть тешит своё неуязвленное до этого самолюбие. 
Эта пауза. Дампир с удовольствием наблюдает, как её слова на него повлияли.
Но на её лице сейчас играла довольная улыбка. Хочешь доказать мне, что ты крутой мужик? Да по тебе видно, что ты мазохист, особенно в отношении женщин.  Ничего, кроме грубой силы у тебя нет. Когда закончатся слова, ты меня ударишь. И крутыми не останутся даже твои яйца.
Он хочет, чтобы она почувствовала себя игнорируемой. А Вальверде знает, что он этого хочет. Она уже умеет играть в такие игры.  Она обожает такие игры. Свет переменился. Начинается самое интересное. Игра. Не за столиком, а между ними. Сердце Виты сейчас переполняет какая-то детская радость. Словно вот-вот ей подарят понравившуюся игрушку.
Он встал перед ней. Чёрные глаза с лёгким прищуром, оценивающе окинула его взглядом. Нет пренебрежения, наоборот, она хочет показать, что он ей нравится. Что всё это ей очень нравится.
- И часто ты платишь за то, чтоб ублажили тебя? Из всех мужиков предпочитаешь жиголо?
Так я и думала.... Задело, да? - а снаружи через чур даже сладкая улыбка. Ты думаешь, что и меня так легко задеть? Парниша...
Смеющийся чёрный взгляд прямо ему в глаза, без улыбки на красных губах.
-Не подписывайся под них, тебе не к лицу.
Своего рода комплимент.  Они друг для друга будут игрушками. Они всё отлично понимают. И им это обоим нравится. Азарт. В воздухе парит азарт.

+2

226

Только клинический идиот может в моих глазах прочитать уголивость и желание за вечнозеленые президенты заглядывать в рот, предугадывая желания "хозяек". Я похож на  рафинированного глиста на содержании? Я похож на покупного романтика? Естественно, не похож, потому ты правильно заметила -  не к лицу. Дрессируешься потихоньку? Тебе же ведь нравится для разнообразия отпустить на вечер контроль? Нравится, иначе ты не приняла бы мое предложение. Отжираюсь твоим  удовлетворением от красивой игры, мы ведь не просто идем сейчас  к покерному столу - мы охотимся, друг в друге видя цель.
Приятная охота, которая закончится завтра далеко за полдень, или я не прав? Игра в сближение-отдаление. Карты только прикрытие, а вы разве не знали, чем высшее общество на светских раутах занимается? Играет роли. Этому с детства учат - улыбаться, когда тебе за шиворот виски льют и ориентироваться в столовых приборах. Ну, еще - зарабатывать деньги, но это само собой выходит.
И сейчас я молча, прервав на время беседу, к столам веду тебя приумножать чьи-то капиталы, а ты разве не знала? Не играть, я сюда пришел спустить деньги, пошекотать нервы и отожраться чужими эмоциями, а выигрыш, приятный бонус всего лишь. Деньги нужны только тем, у кого их нет - нищим, думающим, что если у них будет на, скажем, миллион больше в кармане, это придаст им веса и статуса. Нихуя это им не придаст, кроме во весь лоб таблички "плебс". Ведь так? Ты это знаешь? Когда кто-то проигрывает состояние, бизнес, доброе имя - за столом витает чертовски мощная аура, не сравнимая даже с потерей жизни, и именно чтоб ее почувствовать, я сюда и пришел. Ведь жизнь - тлен. Вспыхнула, зашипела и погасла спичкой, а с потерей ебаного статуса, еще долгие годы существовать  и мучаться.
Меделенно, но уверенно, тараном топаю вглубь зала, но не просто наугад выискиваю пару свободных мест, а оцениваю, ищу столики, где игра будет поинтресней. Почему-то на пути попадаются только рассадиники рафинированного Токийского общества. Почти пересекаю по диагонали зал, прежде чем найти место по вкусу. Усаживаю тебя хозяйским жестом за облюбованный мной стол, сам падаю справа. Официант лебезит, сверяясь с невидимым списком,  ко мне обращается "мистер Морилкони" - это бесит. Обслуга не знает, что никакой я не Морилкони, а просто пришел сюда по его приглашению, пока сам достопочтенный мистер отлеживается в больнице. Или все же в морге? Не то чтоб мне интересно знать, насколько Морилкони крепкий орешек, так -  краем пришлось.
Но я сюда, между тем, вовсе не сучек цеплять и игрой в полунамеки забавляться - я играть шел и, садясь за стол, мгновенно теряю интерес к даме. Переключаюсь на игру. Изучаю противников. Япошки не только мелкие, они еще и на одно лицо - трудно угадать эмоции по лицам, которых я не различаю. Трудно в вечном их прищуре глаз увидеть смешинку или настороженность. Но мне и не нужно вглдываться в лица, я читаю их носом.
Водится такое за мной - все вокруг разбираю на запахи. Четверо, плюс я, плюс дама, не считая крупье.  От этого седого, по правую руку - пахнет домом, детишками и соплями. Сбежавший отдохнуть примерный муж и отец, не иначе. Он сюда не выигрывать состояния пришел, а расслабиться и постараться не спустить с молотка свое дело. Ручаюсь, весь вечер будет пасовать и осторожничать на поворотах. Молодой, здоровый как для узкоглазого в нелепой бежевой бабочке - совсем другое дело. Он уже на мою телку кинул цепкий взгляд, он уже пересчитал жетоны в моем лотке. Говорю, мою, кстати, телку -  ну, потому что за стол ее привел и усадил по левую от себя руку, все же я. Да и на фоне китайских глистов мы выделяемся внешностью. Вот потому и воспринимают нас парой все вокруг.
Со следующим совсем не интересно - в плотном кабанчике бегающий взгляд и потные ладони выдают игрока-наркомана, он из-за стола вылетит первым, спустив  с рук все, что имеет. А вот последний, сидящий справа от меня через один, темная лошадка. Кто он такой с первого взгляда не разобрать и этим он меня заинтересовал.
Пока игра не началась и официанты обносят бокалы вокруг стола, наклоняюсь  и, глядя в упор, негромко продолжаю "беседу":
- Проигрывать никто не любит. Да? - это только я чувствую двусмысленность своего  вопроса?

+1

227

Эускара позволяет себя вести. Потому что ей так лень сейчас о чём-то думать. Хочется лишь продолжить это ощущение детского счастья. Предвкушения чего-то необычного.
У Него разборчивый вкус - долго подыскивал место для Себя. Витория была просто уверена, что они друг для друга лишь "спутники на вечер" - они оба пришли одни. Ах да, кстати, почему же Он пришёл один? Что, его так уж никто не устраивает. Или ему было лень украсть не только костюмчик, но и платьишко какое-нибудь, под размер своей девицы? Или  на Него ни у кого не хватает терпения? Жиголо может и не такая уж редкость, но вот проституток здесь пруд пруди. Почему же ты не купил одну? Был уверен, что подцепишь здесь кого-нибудь и повеселишься - и в карты, и в нарды, да?
Дампирша кивнула ему, всё так же улыбаясь. Он будет думать, что он подцепил её. Хотя ей кажется они в этот вечер нужны друг друг одинакого. А остальные будут думать, что у них роман, когда в тот же момент это очередная встреча-однодневка. По крайней мере Эускаре не хотелось даже на секунду посмотреть в даль. Быть с этим чудищем, наряженным в чужие перья – не совсем интересная перспектива, чем та, которая минут пять назад открылась перед испанкой.
Они будут «щебетать» о них. Хотя все в тайне знают, что Вита – завсегдатай ночных клубов, а в одном даже управляющая. Они все знают – Витория Вальверде никогда не лизалась с «высшим обществом». И этим она бесила и многие её здесь заочно ненавидели.
Как гастон к нему обратился? Мистер Морилкони?  - Вита скрыла удивление и мельком лишь взглянула на своего споровождающего. Как мило – со-про-вож-да-ю-щий. Значит у тебя не только костюмчик левый, а ещё и приглашение. А что же ты сделал с беднягой французом? Как минимум он лежит в реанимации. А сам ты решил придти и просраться в полный ноль без дырочки? Деньги украденные некуда девать. Тоже мне вор – вне закона.
Вальверде сразу заметила его страсть к игре. Возможно это была его единственная слабость -  напиваться напряжением своим и окружающих. Но всё же было интересно. Да пусть он самый последний бандит. Она ведь сама лишь чутком лучше. Не крадёт, а просто убивает. Без-воз-мез-дно! Но, как возмездие.
Так же мельком, улыбаясь всем сразу, оглядела игроков. Ничего интересного. Всё как обычно, лишь пара людей способна на настоящую игру. А что я? А я дам тебе выйграть. Уж поверь мне. Так хочется сделать тебе приятное – отплатить за не скуш-ш-шный вечер.
-Иногда можно проиграть. И мало кто заметит, что на самом деле ты выиграешь намного больше. –  голос Виты оказался совсем рядом с его левым ухом,  потому что в этот момент она брала с подноса шампанское. И та же двусмысленность, что и у него. Госпожа Ночь собирается отлично провести эту ночь.

+1

228

Естественно, я прочитал в этой фразе гораздо больше, чем об игре в карты.
Ну и о чем, слыша эти слова, можно рассуждать? Что можно ответить на три ведра пафоса, вкупе с игривыми, блять, полунамеками? Что ты промазала, ошибочка вышла - я не из высшего общества и не играю роли, ты и сама со временем поймешь. Если б не покер, я бы, сыграл с тобой в "соблазнение" - только мои правила бы были для тебя неожиданностью. Проиграть, не проиграть..
Думаешь, тебя тут красиво и пафосно соблазнять будут? Двусмысленно выражаться, тонко намекать, в конце вечера устраивать "жаркие поцелуи на лестнице" Х*й вам, леди, а не агрессивная романтика, или романтичная агрессия? Как правильней? Да никак. Мне даром не нужна кукла, которая, заряди я ей бокалом в лицо на виду у рафинированной общественности, будет, как и любая Скарлетт, млять, О'Хара - пускать сопли и слюни над своей потерянной репутацией светской львицы.
Думаешь, я буду целый вечер всякую чушь нести на, блять, ушко - чтоб, после игры, таки ты мне отдалась, усиленно делая вид, что это я соблазнил? На*уй надо. Хочешь? Нет, вот действительно хочешь именно меня и именно в свое личное, без табу и ограничений, безраздельное, ссука, пользование -  будь готова к грязной игре. Красивых жестов не будет. Легкого флирта не будет. Шелковых простыней и бокалов с вином при свечах - не будет. А нет, будут, есть такой вид предварительных ласк, wax play - не думаю, правда, что тебе что-то известно об этом. Или удивишь меня, девочка? Будешь смелой? Забьешь на то, что на нас смотрят и поживешь, блять, для себя - как ты хочешь, а не так, как велит общественное трусливое мнение, боящееся себя скомпроментировать.
Не люблю пафос. Ручаюсь, впадешь в закадровую в истерику, если тебе прорядить правой в висок. Будешь ныть и за каждую поблажку торговаться, чтоб не потерять свой, в глазах, неизбежно за нами наблюдающих, праздных статистов, ебаный статус. Не люблю.
Противно, да? Диалог есть, действия тоже, вроде, есть - а экшна нет. Ну не знаю как ты - может привыкла к такой попсовой бредятине и игре в сопли, но меня это не устраивает. Вслух слабо? Слабо прямо за столом, не скрываясь за бокалом и не "наклоняясь невзначай к ушку", блять, - во всеуслышанье заявить, что после раура в казино, ты хочешь  со мной грубо трахаться? Конечно, слабо.
Идем от противного.
- Тупая сучка - вскользь, с улыбкой, на ушко - в ответ. И улыбка. И ставка. На черное. Игра началась,  следим за картами. Играем.
Как хорошо, что игра началась, да? Можешь не отвечать - улыбнуться и уткнуться в карты, и это будет простительно. Можешь развернуться и уйти - новичкам в любой игре не возбраняется менять игровые столы посреди раздачи. Можешь проглотить и стушеваться, что, опять же, вряд ли - не похожа ты на того, кто спокойно глотает обиды. И ты, конечно, можешь меня удивить и пойти дальше, во второй тур.
Или спровоцируешь меня, а? Вот уж  не поверю, что тебе хватит духу вылить этот бокал мне в лицо - ты же понимаешь, сучка, что за этим последует? Спорим, что разьярить меня и не спетлять тут же трусливо, у тебя не хватит духу? Вот прямо сейчас у тебя есть право выбора и ты можешь  встать из-за стола и бежать от меня без оглядки, впрочем, не ручаюсь за весь вечер - быть может ты его, это право, в следующий момент потеряешь.
А, может, и что-то приобретешь - я ведь, ссука, непредсказуемый и очень щедрый.

===> замок

+2

229

И совсем не тупая... - мысленно буркнула себе дампирша, а потом так же мысленно хихикнула. Откинулась на спинку кресла и расслабилась, попивая шипучку из бокала.
Игра началась. В этот момент как раз подошёл тот парниша, который парковал Порше Виты, и подал с поклоном девушке фишки. Он посмотрел на Вальверде,  и в его глазах читалось какое-то мальчишеское восхищение. Легкая улыбка в знак благодарности, и её уже обожают. Дампир занялась игрой. А что, правила она знала, уже играла пару раз, пусть и не профессионально. Витория всё всегда делала для удовольствия. Лишь сегодня она хотела показаться действительно одной из элиты.  В конце концов это её третий выход в свет. Но ладошки так и чесались. Что поделаешь? Знать не судьба...
Медленно и лениво, как кошачья лапка, рука Виты с бокалом потянулась к парню. Неет, бросать шампанское Ему в лицо она не станет. Банально как-то, тем более оно намного дороже Его щетинистой мордашки. А вот Его костюм...чик...
Тоненькой струйкой шипучка опускалась на плечо "спутника". Вся половина бокала. Конечно, она не удержалась на одном Его плече и быстрые ручейки потекли вдоль спины. И на лице невинная улыбка. Витория знала, что Он взбесится. Игроки недоумённо смотрели то на дампиршу, то на эм.. демона скорее всего. Их губы еле сдерживали улыбку.
Такие, как ты, насколько я знаю, терпеть не могут, когда над ними смеются. Особенно какие-то пафосные лизоблюды. Ну же, прояви свои "супермозговые" способности и не ударь меня.  Что ты сделаешь? Ты же не сдержишься – а я рассмеюсь тебе в лицо и уйду. И будешь ты просираться только в каких-нибудь «Барах у Джо».
Ты хотел спокойно поиграть в своё удовольствие? Но для меня в этом никакого удовольствия нет... Хотя нет, теперь можешь играть...
– у Вальверде отлично получалось сохранять своё детское настроение. Она даже удивлялась себе. Может она хотела его. Снова испытать бурный и дикий секс. Но она с лёгкостью от этого откажется ради... Интересно, что будет дальше?
А дальше всё было как всегда. Дампирша не очень любила играть, а тут все так увлеклись картами и девушка начала скучать до такой степени, что задремала. Она облокатилась на бортик игрового стола, положила голову на согнутый локоть и закрыла глаза, предварительно сказав:
-Пас...

===> Замок. Кухня Герцогини (Квест).

Отредактировано Витория (2011-08-21 13:34:38)

+3

230

<-- Скалы и дикий пляж --
Январь. 2011 год.
Вечер: Поднялся ветер, осадков все нет.
Температура воздуха: - 5

Колеса по мелкой гальке шорохом расплетают пространство. Долго. Муторно; с надсадностью урчание мотора.
И только в аду времени не существует. Каждая оторванная с корневой пуповиной секунда переполняется мукой до тех пор, пока не лопается от распаленной натуги, сотрясая и раздирая осколками ломанный гранями хрустальной пирамиды миг, идущий следом, чтобы тот доминошной трагедией раздавил своего соседа. Верного способа оборвать эту закономерную цепную реакцию страдания не было и тому, кто находился внутри нее, не оставалось ничего, кроме как вновь и вновь рассыпаться на взрывающиеся атомы, выбрасывающие из себя не огонь, а порции непроглядной, удушающей тьмы. Как плевки черной краски на холст, ручка с позолотой царапает бумажный лист тончайшим пером, вычерчивая одна за другой рваные штрихи на ореолах цифр и так дальше, без конца, без края, не пророча более смерти или жизни.
- Я могу остановиться.
Глупое сердце, желая спастись, проламывало грудную клетку отчаянно и обреченно, билось о натянутые ребра всмятку, как пленник, запертый в трюме неуклонно тонущего корабля. Не понимая, что лучше остановиться, замереть, принять неизбежное, дать поглотить себя подступающим вязким чернилам с покрытых трещинами обещаний, легкой подачи навесом с руки. Но неизменно, побелевшие от натуги пальцы стискивают кожаный край сиденья. Копился капля за каплей в остывающем сознании бормочущий желтоватый туман, густой и вязкий, как овсянка, живой, сущий, дышащий размеренной пульсацией на всхлип, на раковый хруст отложенного распада, полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов. Почти что укрытая в отсыревшей маске холщового мешка Венеция - еще прекрасная, но уже безнадежно больная. Теплые пальцы пришедшим из ниоткуда жестом обладания тронули горло, катнулись жвалки да кадык упал в судорожном глотке; слабый запах рук, которые умело перебирали когда-то в жемчужном перламутре резные четки и теперь мимолетно его сырые волосы, пронизывался едким разложением, паданцами под стареющей яблоней, гречихой, сотами, заводью рядом с аллеей: остывающим понемногу трупом невесты. Подрывом на фальшь ломано и коряво дан неуверенный ответ. Видя глазами севера и штормом.
- Не боюсь.
Океан захлестывает морозным крошевом по щиколотки - раз. Забирая дыхание, прихватывает под подгибающиеся колени; вылитым в пространство ведром белого шума обнаруживает у пояса безмятежную гладь и в ней, батискафами обманных глубин, хищные серебряные рыбы плывут наклеенными на стеллажную работу вырезками. Занимается заря.
Он ступал по колено в этом гнойном призрачном молоке, привычно по чавкающей хляби, как проводник по лесному болоту, который знает всю трясину наизусть, всякие окна, выдыхающие со стоном болотный глаз, метан без запаха и вкуса, все топи и ловушки минными растяжками, гирлянды неровно дрожащих болотных огоньков. Думал отрешенно о своем отце, о его впалых щеках, всегда идеально выбритых, бледных, о подвижных бровях и темном, темпераментном взгляде с чертовщинкой, под опущенными веками в седой вышивке росы смотрел на потрепанные временем картины. В них свора собак, рычащих в ожидании под раскидистым дубом, босая узкая ступня свешивается вниз и вызывает полный бешенства лай, под прозрачным взглядом направленный интерес на пышущие красным пасти с капающей пенной слюной, на напряженные спины с бугрящимися мускулами, на клыки, выступающие вперед. Белый мальчик по снежному полю; спрыгнул, когда появился проблеск между тяжелыми занавесями ветвей старого дерева. Где-то совсем неподалеку кто-то запнулся, упал, но поднялся с чертыханием, перерастающим в предупредительный крик, полный испуга.
Поворот. Кадр сменяет кадр, в старой отсыревшей раме хлесткий удар наотмашь через левую щеку. Коротко и сухо романский глагол из чужих уст. Только так следовало общаться с молодыми волчатами, начинавшими хмуриться и скалиться, едва переступив порог. Как отзыв падение в глубокий ультрамарин. Острый чесночный соус на широко расставленных пальцах. Переломавшийся недавно в возрастном перестрое баритон. Стало холодно. По прижатому к глубоко бугристой коре хребту мальчика, по заведенным вверх рукам и выгнутым запястьям, по голеням, сомкнутым вместе, побежали колкие мурашки, сдирая тонкую кожу.
Не пришлось приглашать отдельно тычком в спину к распахнутой дверце - как на палубу вышел красиво потрепанный щенок, осмотрелся, а палубы под ногами нет, только хрустит лежащий неровными пластами снег, забирается под не успевшую толком просохнуть одежду ветер тонкими острыми пальцами сухой городской ветер, полный смога и породневшего смрада. Перед прищуренными глазами светляк фонарной головы. Поджаты тонкие губы: для бешеной собаки семь верст не крюк, каждый день на протяжении месяца по шумным улицам он держался как мог дальше от возвышающегося теперь в десятке метров траурной громадой здания, но от написанной чужими руками судьбы не сбежать, не укрыться и теперь только минувшим безумием ставшее кровавым месивом лицо...уродливый гипсовый слепок. Ее не найдут. Оборачиваясь, Хайне недолго, без выражения смытой ранее обреченности смотрит на человека, на чью помощь не стоит даже мысли рассчитать, переводит взгляд на не запомнившуюся ничем молодую девушку; не осталось в памяти даже запаха. Нюх отбит, возвращается медленно, неохотно протискиваясь в сжатые захваты крашеных стен, высоких потолков, да только ровной поступи падшего ангела впереди.
Третья струна из целого пучка натянутых нервов оборвалась прямо сейчас, с глухим звоном завившись спиралью. Оборотень вскинул руки в защищающемся жесте ладонями от себя, пока не уперся ими в ставшую близкой монолитной преградой грудь. Дыхание падшего ангела обожгло мгновенно сильным порывом, как самум; в соляных песках личное время перестало течь, застыло и сам он застыл в этом вечном миге, как тонкокрылая стрекоза, закапсулированная в куске горячего янтаря. Почти передернуло - то ли от отвращения, то ли от досады. В ушах постепенно исчезал шорох листвы, шаги, пронзительные крики, гомон, магия прошлого таяла, не в силах противостоять действительности, но утонувший в отголосках давно прошедшего, Хайне в первый момент потянулся на встречу мужчине, подаваясь на поцелуй с неподдельной самоотдачей. Приоткрыл без выдоха рот не для того, чтобы скалить зубы и только малейшая доля секунды привела его в реальность, когда он осознал, что это не то место и ситуация с компанией, где позволено и охотно себя так вести. Обманувшее реакциями тело ощутилось в мгновение чужим, с горчинкой предательства. Побелевшие мертвенно скулы, распахнутые в ужасе - от самого себя, от беспорядочного хаоса в беспричинном желании и поступке, оседающим по дну души позорным клеймом, - глаза с опалом отраженного света. Отшатнувшись от ангела, он никуда не делся из плена показавшихся стальными крыльев, коснулся их неловко руками - сухой серый лед, что скрыт под ржавыми перьями. Бежать. Позвоночник - раскаленный стержень, оперение крови на стали струны. Все слова утекли чрез нее по ладам и осели в колках. Лицо с дерганным и цепким взглядом впивается на миг в зрачки, словно пытается выяснить ответ на какой-то вопрос. Вопрос?..
- Сильно... - растерянный, он никак не мог взять себя в руки, переваривая с трудом широкую трещину на всем вбитом в голову устое, пытался избавиться от навязчивого ощущения неминуемого уже за самой спиной, у левого плеча и жжением между лопатками. Взгляд безуспешно старался найти точку внимания, осязаемый факт, доказавший бы самообман - я не мог такого. Показавшаяся в дальнем конце коридора, подсвеченная рыжиной со спины широкоплечая фигура, казалось, только смутила его еще больше одним только эффектом далекого присутствия.

--> Кабинет хозяина казино.

0

231

> Дикий пляж
в общем, мне влом постить два раза, поэтому кидаю все здесь

Сквозь метель в раннем утреннем воздухе: белое слой за слоем, полоса ширится и дойдет до края, упадет в мутный темно-серый вечер, качнутся сонные волны в свете золотом и праздничном, канет бесследно, бездумно, безнадежно. Кому рвать кольца предопределенности, узкие лозы проросшего из жирной почвы рока? Сгнили в земле те, кто сражался с богами. Сами боги сгнили в земле как простые смертные, сгорели в холодном горнем сиянии, кому вспомнить их теперь, и суть даже не в этом, не в форме, принимаемой неумолимым латунным колесом, обросшим бездушными шестеренками и пружинами. Грубая и незамысловатая истина силы, простая, как удар камня, привязанного к палке полосками невыделанной кожи, со всем присущим ей изяществом, подобно тяжеловесной Афродите, выплывает, колыхаясь, из пенных кружев метафоры, и в этот момент хочется нервно смеяться. Вне всякого сомнения, падший найдет, как согреть присмиревшего после трепки и даже немного поддавшегося Хайне, вот только разве он заметил мимолетную бл.ядскую трагедию перелома, настигшего то ли его сахара, то ли экзотическую шлюху, разве было что замечать, если в этой новой жизни он все брал силой, оставляя всем прочим кривиться или изображать добровольность? Кто был светочем, тот стал зверем, и тот, другой, кто неволей оказался рядом, наверное, даже человечней: в этом мире все течет, все меняется – кто-то развлекается, топая ногой по луже, в которой разлит бензин. Просто дозволено снисходительно-философски этого не замечать.
Прикосновение отрезвило как удар тока, сухой щелчок сработавшего инстинкта, плотно наложенного на ассоциативный ряд не самого приятного из полуторатысячелетней череды воспоминаний. Ассар отдернул крыло и крепко – до боли перехватил протянутую руку; наклонив голову, в видимости наказания прихватил зубами за ухо, там, где, он помнил, раньше был вставлен металл:
- Не трогай.
Не прикасайся. Не смей.
Выдал свою слабость? Или выдал что-то другое, туманно-важное, мелкое острое знание, цепляющееся лапками-колючками еще за что-то? Какая, к черту, разница. Оборотень не противник ему, ему почти стыдно за то нелепое и бессмысленное, по сути, представление, мог бы и по-другому, он, привыкший использовать методы наивысшей эффективности… или дело в чем-то другом? Ассар отодвинулся, окруженный тенями тающих в воздухе крыльев, с причудливой редеющей тенью под ногами и косо на стене. Проклятый знак его статуса, наследие у-богих времен, словно к горлу подкатывающая инаковость – появятся сами, стоит только дать себе волю. Знакомой тяжестью и тотальным отсутствием не то что страха, даже опасения перед любой головокружительной высотой. Скучающий взгляд, гуляющий по крыше: какая там романтика, когда напрочь нет солоновато-щекотного уважения к узкой полоске тротуара и ленточке шоссе далеко внизу.
В этом здании легко заблудиться. Без труда можно потеряться в сером служебном лифте по пути на какой-то этаж с не глядя нажатой кнопкой. Звук голоса впечатается в чуткий слух, как клеймо, в узких четырех стенах матового металла, матового ровно настолько, чтобы не позволить увидеть лицо отражения, чье живое присутствие почти шевелило волосы на затылке. Он тоже я. Когда-то и где-то, в сухом и мелком, как сахарная пудра, пустынном песке эти слова звучали впервые, когда пузырилась темная и будто бы густая жижа, бьющая из перебитых жил и сворачивающаяся на прокаленном песке. Целую вечность назад, а с тех пор он уже почти научился брезгливо морщиться при виде крови. Неприятный зуд вполголоса по лопаткам – слишком мало места, но с тихим шорохом разошлись створки, сеанс клаустрофобии подошел к концу. Тем не менее, по-видимому, нечаянный обходной маневр не удался и в кабинете скоро стало людно и шумно. Терпеливо выслушав и выпроводив всех, Ассар отошел к окну, выкрутил настройки кондиционера и, усадив оборотня в свое кресло под поток теплого воздуха, буркнул что-то вроде «Грейся, выродок». Избавившись, наконец, от пальто и испачканной в крови рубашки – просто бросил вещи на диван, падший поманил к себе забытую всеми молчаливую секретаршу, дожидавшуюся его с увесистой папкой бумаг.
- Позвони вниз, пусть принесут выпить и вот этому вот поужинать. - Кивнул на альбиноса и, как хороший хозяин покосился на ее бейджик, - Будь любезна, Йоко.
Начав разбирать документы и поигрывая оставленной ею нелепой ручкой с пластиковой подвеской в виде фигурки кота, падший дождался звука прикрываемой двери и, не отрываясь от своего занятия, произнес вполголоса:
- Как любая достаточно взрослая девочка, проницательно видит прежде всего источник неприятностей. Мне бы у нее поучиться, целее буду. И что тебя так взбесило, Хайне? Можно подумать, ты до этого не думал о том, что я тебе открыто предложил.

…Телефонный звонок – то, что нарушает плавное течение времени в застывающем пронизанном табачным дымом воздухе. Ассар вышел, бросив в пепельнице незатушенную сигарету и бросив дверь приоткрытой.
Теперь, в тусклой комнатке без окон, старшая казалась еще более жалкой. Сжалась на металлическом стуле, отодвинувшись подальше от края стола, за который ее усадили и, уже, похоже, не ждала ничего хорошего, замарашка в чужой куртке на голое тело, с отчаянно сжатыми кулачками, с бегающим взглядом воровки. Ведьма. Ведьма пред судом церкви, не иначе, хотя откуда японке знать европейскую историю, простой назойливой скорлупке с разбитой вдребезги самоуверенностью.
- Поговорим?
Падший сел напротив и, достав из кармана брюк сигареты, снова закурил, слегка морщась на слишком яркий безжизненный белый электрический свет, неестественный и острый, как край мелованной бумаги.
- Где моя сестра?
- Я не о ней пришел говорить.
– Незаметно бросив взгляд мимо собеседницы, Ассар боковым зрением заметил снова играющий над ней радужный пузырь зеркала, хмыкнул, чувствуя закипающее бешенство. – Если ты вешаешь на себя эту дрянь, значит, считаешь себя готовой сразиться со мной. Хочешь попробовать?
Легко убить, легко искалечить, легко переломать кости. Надо же, пробует подняться, сея по полу капли крови из разбитой брови, и уже не обращает внимания на собственную наготу. Понаблюдав и сделав глубокую затяжку, падший встал и подошел ближе, поднял за плечи, ладонями чувствуя жар приближающейся лихорадки.
- Похоже, ты совсем не знаешь, когда нужно останавливаться. Сначала ограбила, теперь собираешься довести до собственного убийства, это упрямство?
- Чего ты хочешь? В любом случае, мы не будем тебе служить.
- Я вижу. К сожалению.

Сидя на корточках перед старшей, он все с большим отвращением понимал, что у него тоже нет особого выбора, хотя неверных слуг лучше полное отсутствие их –  наверное, так. Наверное, махнуть рукой и пристрелить обеих, не тратя ни сил, ни времени на запугивание… или…
- Тогда я попрошу. Надеюсь, вам не претит выполнить просьбу нелюдя? Нет? Найдите для меня одно существо. У меня мало что есть, но, уверен, это не станет проблемой.
- Кто?

Падший встал, взял со стола потрепанный конверт и бросил на пол перед женщиной:
- Ищите, провидицы. Если мне удастся встретиться с ним – будете жить. Домой их отвезите, обеих. – А это уже кому-то за дверью.
Ненавидящим застывшим взглядом проводив его, Гитсу протянула руку, дотянулась до бумажного прямоугольника, и медленно разжала ладонь, где, мокрое от растаявшего снега, лежало измятое серое перышко, торопливо опущенное в конверт.

-3

232

<-- Казино "Блеф" -- Вход
Январь. 2011 год. Ночь.

Это не догадки, но данность раскинувшего перламутровые крылья бытия, что стараются ведь в чем-то особом они оба, только в стороны разные, противоположные даже, переча один другому, но у него нет права выступать против, все это только на свой страх и риск, опасность дойти до критической точкой кипения. И от того напряжение сковывает железным пленом мышцы, не дает отдаться стихийному желанию, загнанному в распаленное нутро. Ему не в привычку целовать так, словно идти по воде, его страсть - это боль, похоть и грязь, когда укусы жалят плечи и шею, и рука поднимается, чтобы бить и бить по жарким, не сдерживающим хриплые стоны губам, а ногти вспарывают кожу до крови. Но давно уже для него боль - это страх, и страх в первую очередь тот древний, разбуженный на самом коварном сломе. Боль - это смерть, и даже сейчас он цепенеет от того, что она пытливо заглядывает ему в глаза, молчаливо грозит костлявым пальцем. Не заигрывайся. Помни о том, что ты здесь не навсегда, о том, что липкий могильный холод однажды скует твое тело навеки.
Длинное жесткое перо мазнуло по скрюченным пальцам в тонкой надтреснутой корочке льда, весь мир сбился в кучу, скомкался свернутой "снежком" белой бумажкой, ударившейся о край мусорной корзины с задорным шорохом. Тогда задавливать отрывистый вскрик, от всей души, полной грудью, сквозь стиснутые прочно зубы - в котором были отголоски какого-то почти безумного, запредельного остервенения, вспыхнувшего в единый краткий миг, - не было никаких сил. Хайне пригнулся в попытке - подражании - защитного жеста опуская руку вниз, чтобы если не вырвать из цепкого злого захвата, но хотя бы ослабить боль; по левому виску, рассеченному длинным шрамом скатилась капелька пота, затерялась в легшей поверх длинной белой пряди. Внутри же только холод, плотно засевший внизу живота и скручивающий внутренности в тугие узлы. Сдавленно выдохнув от прикуса за ухо, металла в котором, не благородного - только железа, не уменьшилось с его мальчишеских пор, он застыл, не в силах пошевелиться, вдоволь насытившись терпким напитком из страхов и опасений, и только от исчезнувшей преграды чудовищных крыльев отступил, пошатнувшись от резкого движения, и облизал пересохшие губы, с трудом понимая слова мужчины - чувство невообразимо глубокой безнадежности окатило с головой как из проливного неба, настолько сильное, что захотелось рухнуть на пол, забившись в тень стены, и сидеть так, пока кто-нибудь не найдет, не придет - ведь должен?. Дыхание перехватило возрастающей тревогой, царапая горло, оно толчками вырывалось из груди, словно у загнанного зверя, но вскинув отсвечивающий в темноте взгляд, он обратил внимание на хозяина. Почему его не слышно? Так сильно колотится сердце, шумом отдаваясь в ушах? Не трогай. Отдернул, как от огня, покрасневшую руку. Сжатые кулаки на неширокой груди. Сведенными вместе лопатками в стену. Что это было - слабость или дурная память, колыхнувшая древность падшего ангела, как легким ветром носит поземку и сламывает медленно, но верно пластами снег на его северной родине? Оставшийся смутным пыльным отголоском след от случайного касания к перьям шептал на пальцах, пока оборотень не потер их друг о друга, стараясь избавиться от этого ощущения как можно быстрее и двинуться только затем осторожно, медленно за Ассаром. В свете фонариков напряженных глаз багровый коридор спящего в этом крыле казино поплыл и стал белым, больничным, с коралловыми сигнальными лампочками на сестринском посту, пронумерованными дверями, легкими штативами капельниц, и стандартными креслами в зимнем саду холла...
Тихие мальчики. Где он читал о них, где слышал, почему вспомнил теперь? Была старая повестушка, рассказ старика с щербатой ухмылкой, про лесную школу для сирот и по ночам к живым детям приходили дружить тихие мальчики с кладбища неподалеку. Дети быстро находят общий язык  с мертвецами. Вот и из него сейчас едва не вышел точно такой же тихий мальчик, только живой, которого вырастили в свою угоду, будто построили кораблик в стеклянной бутылке. Ничего кроме обыденного "раздвинь ноги и открой рот", ничего кроме четырех стен, интересно, ты вообще когда нибудь видел женщину вблизи? Казалось бы кукла с ключиком в спине: все на один раз, сунул-вынул и пошел. Но все же, он не поменялся, почему то не спит в особняке среди палых перьев, как палых листьев там, наверху, за прикрытой дверью в кромешной темноте, не ждет кошмаров сырых снов, а идет в железную клетку лифта, замирает у стены, придерживая переставшую уже гореть руку так бережно, словно та была сломана - и на губах только невидимая падшему, змеящаяся усмешка. Значит, господа-экспериментаторы ошиблись. Нельзя вырастить идеального раба, как ни тужься, как ни лезь вон из кожи, как ни щелкай стеком и не ори приказы.  Рабство встанет поперек души рано или поздно самому забитому, самому бесправному, даже тому, кто и не пробовал свободу на зуб. А Хайне пробовал, более того, хватал полной пастью, отбирал с силой для своей жизни, лапами топтал по горящему асфальту, но сколько еще ему нужно потратить собственной жизни, чтобы понять абсолютную бесполезность попыток освободиться? Верно, что из отсюда, из высоких хмурых стен, выносят лишь вперед ногами или же другими оставшимися частями тела, имеющими более приглядный вид. Стрекозиные колеса инвалидной коляски и широкая спина медбрата. Психиатрическая клиника, механическое стеснение унижает больного в его собственных глазах, парализует его внутреннюю самодеятельность и этим препятствует выздоровлению. Выродок... Недовольство, возмущение и кристальная капля презрения не являлись частью его личности, и он спешил снять с себя эти тонкие, но правдивые маски, судорога, которая собиралась свести его руки, да и все тело помаленьку, отступала назад, дыхание, сбитое резким движением, начинало выравниваться. Вздыбленная злобной тварью мысль натолкнулась на невозможное, вскипела, и вдруг, будто волна, налетевшая на скалу, успокоенно сникла, Хайне безвольно упал на подкосившихся ногах в кожаное кресло, казалось, насквозь пропитанное энергетикой падшего, без всякого сопротивления поддавшись толчку в ссутуленные плечи, подобрался весь, в ожидании удара - поднял настороженный взгляд на мужчину, но тот отошел, оказался на расстоянии, в котором можно уже вдохнуть без опаски. Только тогда, стягивая через голову сырую мерзкую кофту и поправляя пальцами натерший пояс влажный пояс джинсов, он смог немного расслабиться, по теплым потоком воздуха практически улегшись на чужом кресле. Тело его было долгим и бледным, как лунная рыба. Голова запрокинута, словно у того застреленного, - промолчал на высказывание хозяина, скрипнув лишь неслышно зубами.

Вторым советом бессмертного он не побрезговал, ухватившись за чашку из принесенной сервировки позднего ужина и делая из нее несколько больших глотков, жгущих горло и горячей волной прокатывающих под кожей. Успокоиться, прийти в себя и попробовать высчитать ситуацию, прийти к другим выводам, а не действовать в слепую, ухватившись за появившуюся возможность. Все синие с каемкой сочно желтизны синяки, алые клейма-засосы, чужую кровь под ногтями, и конечно, вот это мутное серое тесто между подбородком и лбом, как "утро в китайской деревне", смывало мокрой тряпкой по мере того, как организм переставал бастовать за собственные права, насыщался едой и горячей жидкостью, и сам восстанавливал себя, реставрировал фрагмент за фрагментом старую потрепанную фреску, и лицо живело, очерчивались скулы не болезненным цветом, синяки под впалыми глазами светлели с каждым глотком, но только не приходил никак вкус, и еда казалась трухой с земляными червями, сухой паклей с болотным месивом, и напиток, словно стоялая вода в серной лужице. Ощущался лишь полный сигаретного дыма воздух в легких, полностью ровно устроившихся в восстановившихся после трепки ребрах, и хотелось закурить тоже, глубокими частыми затяжками, но просить - да и как-то иначе тревожить - у Ассара он не собирался. Щемящее ощущение только-только начинало отпускать, разжимало по одному жесткие деревянные пальцы, позволяя сделать вдох чуть глубже, сильнее, тарелки отставил куда-то все зоны досягаемости, задремал практически в сизом мареве, однако звук сторонний в перекладываемых бумагах заставил встрепенуться. Взгляд в темноте только тревожным высверком белков. Телефонный звонок бездушной мелодией уводит важным делом хозяина куда-то за пределы кабинета и пригревшийся щенок провожает его не столько любопытным, сколь недоверчивым взглядом и, выждав всего пару минут, опрометью бросается следом, на ходу подхватив просохшую худо-бедно, всю в соляных разводах, кофту, надевая торопливо и небрежно, задом наперед даже кажется. Как ночной вор вжался в стену, привалившись к ней со всем пылом, словно к родному человеку.
- ...чешь попробовать?
За поворотом и створкой открытой двери его не видно, но и сам он не видит ничего, кроме края стены и деревянных сбитых досок недосягаемого качества - только отменный слух выручает. Краткая передышка, всего в пару неглубоких вздохов, чтобы как можно дольше сохранить ровное дыхание и уловить отголоски фраз, вместо которого только грохот потерявшего опору тела. Пробежали ледяные мурашки по плечам, позвоночнику, засаднило под левой лопаткой; что происходит там, за спинами охраны, в гулком маленьком помещении, темном ли, светлом, сколько людей там и голоса...этот голос он слышал - помнил еще, пускай смутно, еще на диком пляже в пронзительном вое ветра на скалах. Та женщина...
- ...к сожалению.
Не по себе. Юноша чувствовал себя настолько мутно, словно оказавшись в глубине болота бережно укутанным в тумане, в груди неприятно зудело, словно был там червивый провал, и вынуждая потянуться и почесаться, растереть кожу до крови, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Сдержавшись, сглотнул судорожно. Происходящее больше похоже на какой-то обряд или таинство, расписанное по пунктам задолго до появления на свет тех, кто сейчас его воплощает в жизнь, неотступно следуя указаниям на старых манускриптах, попеременно сверяясь с правильностью очередного шага. Холодно, продуманно, взвешенно. И ни у кого нет особого желания на то, чтобы затягивать творящееся. Да и вообще вершить его. Но они действуют как по чьему-то беззвучному указанию, словно балерины на пружинных подставках шкатулок, кружащиеся в заводном танце на радость единственного зрителя - зеркала.
- ...их отвезите, обеих.
Терпкий запах тяжелого табака щекотнул ноздри. Движение назад было тем слабым мерзким душком слабейшего из слабых, аукционного тепличного мальчика с акварельной кровью, но то, что оборотень остался в проеме кабинета, то ли на выходе, то ли на входе, не ставило под сомнение упрямую породу, тупую самоуверенность, уже покрывшую свою поверхность тонкой сеткой трещин, но еще не расколовшуюся даже по давлением карающего. Да, Хайне получит урок и сам не обманывался в том, что сможет избежать его даже после ужаса пенящегося моря. Спору и сомнений в том не было. Омерта останется не нарушенной. Выполнятся все внутренние, негласные правила по охране распорядка и не писаных уставов, но только догадываться он мог, ограничится ли хозяин ныне одной только беседой со своим щенком - снизойдет ли до того? - жалок, он как никогда жалок в данный момент, когда плечом к деревянному косяку, в кофте задом наперед, но кому как не ему должна принадлежать данная роль? Только бы пережить эти несколько секунд, а судорога вновь подступает к замершим пальцам. И он все так же зажато ждет своей очереди на действие, ждет и надеется, что эта досадная случайность забудется ими обоими, как неудавшаяся шутка, такая же невеселая и некстати.

+1

233

…Когда лунный свет квадратами полз по полу, минуя блестящие лаковые изгибы угловатой туши письменного стола, путаясь в тяжелых шторах, касаясь туманных изгибов шелковой ткани, одевающейся в иней от холодного дыхания. Когда бледный мутный свет, едва пробившийся сквозь стоящую над городом копоть, подбирался ближе, осторожно пятились назад носочки маленьких туфелек; пугливая морозная принцесса, которая растает в лунных лучах, холодный снежный зверь. И тогда шелк зашепчет, волной пустой ткани осыпаясь, оседая вниз, превращая крупные рисунки хмурящихся седых драконов в отраженные кривым зеркалом карикатуры, и заблестит стеклянно ее черная чешуя; нужно подойти совсем близко, чтобы увидеть, что цвет на самом деле глубокий кобальтово-синий, но в полумраке не разглядеть, да и незачем. Перешагнут через смятую ткань маленькие ножки, и зашелестит в темноте чужой язык. Урывками зубчатого колеса три фантастические метаморфозы куклы в зверя и зверя в женщину; сбивающееся от ледяного прикосновения дыхание. Когда одно перетекает в другое, осыпавшись, переломившись, хрустнув латунной шестерней, когда из обыденного, туманно-серого механизма выплывает чернильная темнота, когда ее взрезает слепящий свет и когда он окрашивается багровым и живым, когда неведомая алхимия порождает признаки жизни в окружающей реальности, тогда и из бесцветия, из карандашного рисунка белым на белом родится… удивление? Превращение. Сдавленный интерес как сдавленный смешок с иголками ехидства – колкие льдинки в кулаке, до холодной ярости колкие и злые.
- Что, праздное любопытство? – Бесцветным взглядом упершись в переносицу; еще не угроза, но уже скоро, уже близок щелчок когда спиной, острым позвоночником вдоль о стену и жестокими пальцами сдавить горло, но пока еще… - Какого черта ты там забыл?
Неумение сочувствовать, неумение сопереживать, оно ни к чему, это лишнее и даже весьма вредное для карающего, вот и сейчас Ассар не стал сдерживаться, что ему до ужаса его игрушки? Досада, неуместный диссонанс между желаемым и действительным и крохотная запинка, зацепка, песчинка. Что ты будешь делать, когда неимоверная, веками отлаженная инерция втиснет тебя в солоноватые объятья металла?
Ничтожество. Почему ты такое ничтожество, скажи мне… почему никогда не сможешь ответить на внятном любому из нас языке силы на такой простой, казалось бы, вопрос?..
И, мимолетной мыслью успокаиваться, зная, что этим его не сломать. Не сломать так, чтобы навсегда, по-обидному оборвав интересную игру. Где та грань, когда мысль превращается в силу, а сила – в изощренное орудие того, породившего мысль? Досада на себя, на упрямых сестер стерла границы; просоленные ветры спущены с цепей и по самые рукояти вбиты в рыхлое брюхо какой-то черной тучи, в какую-то трепещущую нежную плоть, случайно сорвав с ветки птичье гнездо, и все до одного листья, и мелкие ветки, и чью-то крышу. Это как овердоз, это как рисунок в несколько линий на бумаге оживает и обретает форму, это как серая тень на белом листе – не остановиться, не закрыть руками. И не остановишь.
- В какую игру ты вздумал сыграть со мной, Хайне?
Имя хрустким выдохом на губах, так редко пробовавших его, он слишком часто забывал, что у вещи есть имя, что у щенка есть кличка, которую кто-то когда-то ему дал. Невнятная глупость, всего-то какой-то звук, обозначающий подобие личности – смешно же, но теперь в самый раз. Его щенок – это не только мебель, новое открытие для падшего и этим открытием он удивлен не то чтобы приятно, но… удивлен. С пытливым любопытством наблюдать за реакцией, наблюдать за спровоцированными эмоциями холодно и зло. Смешать с морской обледенелой галькой только с тем, чтобы снова отпустить, запутаться в тенетах тщетности, бесполезности, отсутствии сколько-нибудь достойного ответа. У его пустоглазой безнадежности серая ряса и длинные паучьи пальцы. У нее пыльные пушистые крылья, в которых легко задохнуться насмерть даже ему.  Особенно ему, таким как он – слишком много видевшим, слишком много лет оставивших на желтых страницах из телячьей кожи.
Отпустило. Предупреждающе кольнуло в висках – завтра, наверное, будет мигрень, проклятые Гитсу доконали его, но мысль скользит мимо, касается шелковым плавником и уходит в мутную глубину заднего плана. Отпустило и линялая тряпка серого холста размоталась на всю ширину; клубящаяся пустота в отсутствии любых желаний, звенящая пустота в отсутствии хоть какого-либо звука. Хрупкая и ломкая угроза сухим шелестом песка на палые листья:
- Я или сломаю, или убью тебя, Хайне.
Так и хотелось бы добавить в бессмысленном пафосе, что tertum non datur и что у закрепленной на борту корабля доски только один конец, и что всякая мелкая речка может стать Рубиконом, через который только вперед, а оглядываться назад и не смей, но он знает, что это не так. Знает наверняка и потому, приблизившись вплотную, чуть склонил голову, чтобы почти прошептать, сдерживая едкий смешок:
- Ты считаешь, что сумеешь стать первопроходцем и выбрать что-то третье? Еще надеешься избавиться от меня?
Ты же просто игрушка, разлаженная игрушка, которая неправильно, которая не в такт, которую интересно держать только как диковинный экспонат из коллекции уродов, которую падший с таким усердием вокруг себя собрал. Ты же просто кукла, внутри у которой безнадежно издох и выродился в бездомную псину красивый, наверное, зверь. Издох, отравленный местными традициями, где сильный жрет слабого, не удержался на самом краю и теперь виляет хвостом на любую небрежную ласку, механически-заученно скалит зубы на побои и то, что сочтено за унижение. Его почти что жаль, да вот только Ассар не умеет жалеть, это ни к чему и даже вредно карающему. Ни к чему красить в яркие цвета тварь, которая всю жизнь проведет в глубоководном мраке. Скупая рациональность творца, в нее можно биться как в бетонную стену, исправно оставляя клочья содранного мяса на неровной поверхности.
Без лишнего, без разноцветно-бесполезного окраса, безо всякой пародии на искренность он подчеркнуто-фамильярно потреплет оборотня по сырым еще волосам и усмехнется в лицо. Не дорос, чтобы скалиться всерьез, шут.

-2

234

Плохие предчувствия всегда оказываются верными. Сигнальные точки огней остались далеко позади, превратились в рубиновые и изумрудные глянцевые брюшки рассевшихся по темной траве светляков, а потом совсем утонули в туманном мареве выплывшей из прошлого жаркой июльской ночи, в огне промороженного насквозь вагона блестящей змейкой отражалась металлическая цепочка в розовом прозрачном пластике. Если была бы еще одна попытка встать во весь рост, не захлебываться глухим утробным смехом на самой грани нервного, панического срыва не только с тормозов, но и с катушек, и не совершать резких и повторяющихся движений, как в компании лаковых тел ядовитых змей в тихом, пусть безудержном, припадке паники, накрывающей с головой. Я собираюсь загипнотизировать себя на сто двадцать минут, с целью позволить моему подсознанию произвести соответствующие настройки, чтобы помочь мне выдержать то, что предстоит и не вспоминать то, что пережито. Сделать из нервно мечущегося из стороны в сторону, с объекта на объект взгляда хрусткое острое стеклянное крошево. Кисть-завитушка, виноградина-кисть, завитушка-ягода... - прикладная комбинаторика, но вместо нее только черная тошнотворная масса вспенивается в истерзанном болью мозгу и топит, опрокидывает разум навзничь. Это как стучаться в массивную дверь. Двери хоть бы что, а незащищенным рукам. Каждая неудача оборачивается звенящей болью в затылке. У него не получилось ничего из этого, сорвавшись с косяка напряженные пальцы, оставив бороздки короткими ногтями, нахватали от всей щедрой несдержанности мелких заноз, сжались крепко в кулак. Кровавыми полумесяцами под ними то, что осталось от краткой атаки на зимнем пляже. Чтобы выжить, иллюзии и ложь необходимы, это понятно. Но вот нужны ли они, чтобы умереть? Никто не знает ответа на этот вопрос. Те, кто знал, уже умерли, а ему совсем недавно предоставился отличный шанс отправиться на тот свет. Вместо этого ему захотелось только шанса, за который ухватиться руками значило - остаться без рук.
В коридоре осталась пара людей, безликих фигур - породистых псов, должно быть, из тех, что были в свите. Между собой они не разговаривали, о том, чтобы отвлечь хозяина должно быть даже не задумывались. Поэтому было практически тихо.
Тишина - родная и единственная мать снов.
В своих снах он герой. Живописная картина рухнувших крепких стен и душных, словно живых облаков пыли, клубящихся над руинами мелкими насекомыми, над битыми кирпичами, вывороченными остовами сменяется пережеванной проигрывателем кинопленкой с записью его совершенно по-бесполезному героической попытки спасти жизнь. Он будет бежать, с трудом, спехом перебираясь через горы раскуроченного металла, грязного камня и крупно битого стекла, и это будет до отупения, до кризисного ступора так похоже на кровь на снегу, цветом, температурой, консистенцией, вкусом, а город начнет неумолимо угнетать, он сейчас уже так сильно притупляет чувства, и то, что он когда-то так легко удерживал кончиками пальцев, грозится выскользнуть, разбиться под ногами звонче и ярче, чем он сам теперь. Словно каркас привычного мира, векового устоя столь сильно прогнулся, что приходится пригибаться под перекрытиями отлитой стали, он с ясно слышным скрежетом вот-вот упадет, обрушится на голову, но в своих снах он до сих пор брат. Молодой человек со светлой теплой улыбкой, раскрывшего руки навстречу - должно быть - своей сестре, чтобы могла она броситься к нему в объятья и тогда бы они вместе смогли бы посмеяться над всякими глупостями, над которыми так заливисто смеются подростки и иногда даже совсем уже взрослые люди. Правда, россыпь сияющего, металлизированного изнутри стекла, округло выглядывающего из мятых бумажных пеленок, рассеялась мгновенно. Мелькнула, и нет. А вот чьи-то руки вновь колдуют над замками скрипичного футляра, ощупывают, нажимают на стальные пластинки. И вот - хрупнул один запор, за ним - другой - и глухая крышка откинута, чтобы явить не меньшее чудо, чем стеклянные снежные шары в волшебном рождественском чемодане. На темно-зеленом бархате в фигурном гнезде - скрипка. Мягко сияющее золотисто-смуглым лаком совершенство, дождавшееся наконец достойных рук. Украшенная витой нитью неспособность отвечать за свои слова. Неспособность подтвердить их делами. Это низко. Бесчестно. Слабо. Свирепые глаза как доброе имя не сделают ничего, кроме внешней маски. Гордость живущего так, как считает нужным - свобода. Безрассудная смелость не подчинявшегося никому. Дерзкий вызов всему, что встает на пути. Прямота, презираемая всеми вокруг. Вера только в свои силы. В своих богов. Это было страшнее всего - внезапное предчувствие кошмара. Когда он приходит, то, конечно, уже не может быть ничего ужаснее. В этом мире нет ничего хуже ненависти, причем те, кого ненавидят, не смогут выжить, если не осознают этого: они не смогут ни бежать, ни бороться, ни даже надеяться на Бога.
- Я... - проглатывая все найденные было слова, Хайне медленно отступает вглубь кабинета, пятясь назад мелкими осторожными шажками, цепляясь о внешне ровное половое покрытие невысокими каблуками неловко, неуверенно, ему следовало бы уйти раньше, вернуться к подножию хозяйского кресла пускай за секунду до того, как чуждый - и все здесь чужое, зло ощерившееся - желтый свет коридора обрисовал высокую мужскую фигуру в дверном проеме, рухнуть хотя бы на пол, лебезить или притвориться спящим, но не лезть не в свое дело, но все же - так ли это, праздное любопытство? Сопереживание, боязнь не только за свою шкуру, дешевую душу, которую, грязную, скомканную, изгаженную снежками бумаги под пластиковой урной, не жаль и потерять, а за судьбу незнакомой женщины и ее сестры, которые проступились в чем-то, вызвали гнев на себя и что им, по правде, до сострадания мальчишки, оказавшегося в не менее неприятной ситуации? Напрягшийся под взглядом падшего, прижавший уши в ощущении чужой злости, холодного кюрасо с колотым льдом - бешенства, Хайне не посмел открыто скалится. Замер, словно подошвы ботинок в единое мгновение размякли, растеклись резиновой пастой и прилипли к полу. Ты придерживаешься противоположного мнения, бьешь тревогу, борешься за иллюзию.
- Почему ты с ней так там...зачем так?..
Alles. Тупик. Ступор, в котором руки еще елозят по ровной кладке без трещин и неровностей стыков, шарят слепо и исступленно, но не находят ничего, что могло бы позволить продолжить путь. Конец, маленькая фатальность, пузырек воздуха по сосудам в быстром токе к качающей сердечной мышце и смерть в течении пяти минут. В прошедшем сне, в смятении он бросился к выходу и спрыгнул из вагона на скользкий обледенелый перрон, морось снега и промозглого дождя окутала вокзал плотным туманом и в первый момент он решил, что у него помутилось в глазах. Он закричал и побежал по платформе, но крик его  затерялся среди далеко растянувшихся блестящих рельсов и в толпе пассажиров и железнодорожных служащих; одни болтали, стоя у дверей вагонов, другие, присев на корточки тут же на платформе, ели моментальную вермишель, третьи играли в бильярд в бывшем кабинете начальника вокзала, недавно переделанном в караоке-бар с мигающими, как на сцене, огнями немыслимо ядовитых цветов. Тупик и выбиваешься из сил, задыхаешься, легким не хватает воздуха, лапы заплетаются, сердце рвет грудную клетку, пытается выскочить, но бежишь все равно, с бесстрастной мордой, не показывая даже ненависть и ярость, не показывая, как больно и только в тот момент, когда воздуха не остается совсем, когда лапы трясутся и отказываются работать, когда, когда...тогда позволяешь, нет, вынуждаешь сделать передышку. Глубокий выдох расцепленных сухих легких, сшитых каждое из красных лоскутков, резкий и глубокий, как стук одна о другую смыкающихся на хватке челюстей:
- Ломай, - Безрассудно? Самонадеянно? Дерзко? Безумно? Опасно? Чревато неприятностями, от которых уже не спрятаться под напускной наивностью? А разве нужно что-либо еще и можно рассчитывать на что-то обратное, что жизнь обернется светлой своей стороной, откатится назад дребезжащей вагонеткой и можно будет сделать вид, что ничего не было и эти следы не на теле, но глубже, вздутыми рубцами по самому разуму, разгладятся и исчезнут? Иди, белый, он снова ждет тебя, твой чертов фатум. Неужели не смирился еще? Не привык идти, проходя между дождевых капель, только потому что ты твердо знаешь, тебе не суждено промокнуть. Привык. Но каждый раз надеешься все же почувствовать щекой влагу. Ему было достаточно одного бесшумного шага и за спиной раскинулось чужое пространство, - сейчас, ты хочешь этого? Это будет неплохим развлечением?
Ва-банк. Подставной трухлявый гамбит без расчета на случай, вызов на дешевую ставку с надеждой на обратный рефлекс. Так ли предсказуем падший ангел, как показалось ему всего-то на мгновение в состоянии неясной дымки и пойдет ли сейчас по пути, что выберет всякий человек, мгновенно потеряв интерес? Не поэтому ли от ожидания мелко дрожат колени? И эта слабость в теле? Почему так ломает? Вернуться. Безумно хотелось возвратиться назад, отмотать время, и пусть топчут, терзают, рвут на части или мелко режут на лоскуты, только избавиться от свинцовой тяжести на плечах и лихорадки, вскружившей голову. Пусть все встанет на свои места, пусть он проснется, пусть..! Но едва они подхватили инструмент, чтобы вынуть его из берегущего ложа, стало видно: скрипка сломана, и сломана безвозвратно. Задняя дека лопнула неровно, видимо, после страшного удара, гриф отломился от корпуса и держался только на двух обвисших струнах. Третья струна оборвалась прямо сейчас, с глухим звоном завившись спиралью к колку. Пичужка истерически забилась в грудной клетке, теряя перья, срывая голос.

0

235

- Почему ты с ней так там... зачем так?..
Наблюдал, как Хайне пятится от него, как от оскалившейся стервы-сфинкса из той самой ветхой и дряблой мифологии, которая стала таковой еще до появления самого Ассара на этот свет. Там, где ревели звери и отчаянно бьющиеся сердца разгоняли по жилам горячую кровь, теперь шуршат иссохшие страницы, колонки цифр, скупые заметки карандашом на полях. Кто знает – он знает, как когда-то дрожали руки у молодого, упрямо не желающего умирать человека, оказавшегося лицом к лицу с древней и страшной тварью? Почему сам падший теперь приравнен к тому ублюдочному чудовищу, родившемуся как раз, когда переписывали хроники, из неточностей и мракобесия потомков или из красивой метафоры, показавшейся к месту, показавшейся удачной и изящной плутоватому бездельнику в сени виноградной беседки?
…Колыхалось марево над мрамором, изглоданным безжалостными солнечными лучами, воздух тек над землей в предвкушении грозы и сонно, мертво уткнулись в небо ухоженные кипарисы, посеревшие от зноя и пыли. Пыль хрустела на зубах, и, казалось, голова кружится от нестерпимого жара, неподвижно залегшего во дворике старого храма и нет спасения, нет и не будет пощады. Непостоянное, трепетало и дрожало сияние, плывущее над землей вместе с медленным током воздуха на границе тени высокой выбеленной солнцем стены, ускользая от глаза и меняя обличья – то ли тяжелый хищный зверь идет, неся меч в пасти, то ли человек, то ли четырехкрылый ангел с пустыми глазами раскаленного серебра. Он опустился на землю у края высохшего мраморного фонтана, прислонив бортику подле себя свой диковинный длинный меч, каких и не видели в здешних краях, недоверчиво, разочарованно скользнул взглядом по белому и сухому, как кость дну бассейна, где еще весной плавали ласковые золотые рыбки и, отвернувшись, прислонился спиной к камню и застыл так, неловко горбя крылья. Маленький мальчик – зачем он забежал в церковный дворик, зачем он подошел так близко, в невинном детском удивлении разглядывая купающиеся в пыли узорчатые перья и красиво, блестяще, празднично испачканные золотом белые одежды? Он помнил сказки, что рассказывала ему мать, он верил в маленький латунный крестик, упрятанный под одежду, но было что-то еще, что-то, о чем молчали или не знали даже взрослые, что-то страшное и быстрое, что заставило отступить на несколько шагов, когда ангел, как проснувшийся зверь вскинул голову на звук шагов и встретился взглядом с ребенком.
…Когда ты сотворяешь зверя из пылающего пламени, что служит тебе дыханием, помни о слабых, кому доведется встретиться с ним на пути. Когда ты вкладываешь выкованный смертным кузнецом меч со своим именем в руки так же выкованного тобой зверя, помни о том, что острие одинаково разит и грешных, и невинных.
Сестра прошла между ними, окутав прохладой и запахом ароматного масла, сняла с плеча полный кувшин воды и долго-долго стояла, выливая воду в фонтан и не оборачиваясь на замершего в ее присутствии зверя. Есть те, кто творит преступления и есть те, кто несут справедливость, карая за свершенное. Есть сила и есть те, кто смиряют ее. Рациональность бытия, что на вкус отдает соленым металлом, отлаженный безжизненный механизм. Четыре крыла тонули в сиянии, когда лев, поставив одну лапу на бортик бассейна, медленно пил, слепо глядя в ледяную хрустально-чистую воду, где скользили золотые рыбки, похожие на шелковые лоскутки. Золото стало нестерпимо ярким, когда он, утерев губы ладонью, обернулся навстречу той, что приходила в полдень, когда жестом твердым и уверенным описал в воздухе крест, когда поднялся и опустился меч и капли чего-то темного, так похожего на кровь, полукругом легли на землю, на мрамор, под ноги замершему в страхе ребенку. И стояла за его спиной, утопая в золотом сытом блеске сестра, и летели по ветру черные лоскуты, вороньи перья и жирный пепел, и улетал куда-то далеко вверх пронзительный крик, на который отозвались лишь качнувшиеся верхушки кипарисов.
- Зачем ты ее… так?
Другой язык, чужая речь, и звуки запаздывая собираются в смысл, да только у него не было ответа, как не было гнева и не было сожаления. Расплавленное горячее золото падает с пальцев в пыль или это просто вода, или это его меч тянет к земле тяжестью настоящего, смертного металла… ему нечего ответить, он не знает – зачем, он знает лишь, что это правильно и уходит, тает сияющим маревом, тают перья, выдранные из крыла неудачным выпадом, тают и уносятся блестящей пылью капли золота на камне - безумно давно и далеко отсюда. Целую вечность назад, но не знал ответа тогда, не знает и сейчас, ему нет нужды обосновывать свои действия, ему не нужны те колонки цифр и пыльные кипы пожелтевшей бумаги, и усмехается, когда его в глаза, в лицо называют нелюдем: кто станет отрицать правду? Кто станет укорять его за то, чем он был сотворен? Лишь глупцы. И запах металла из далеких воспоминаний не снится ему по ночам, ответ всегда был один, просто тогда он не звучал, а сейчас голос бесцветный и устало-злой:
- Не лезь не в свое дело.
И еще, новый вопрос, в этот раз у него самого – почему, зачем мальчишка так волнуется о ком-то третьем, о ком-то, кто уже в безопасности, кто уже наверняка выживет, когда его собственная жизнь сейчас волоском протянута над пылающей бездной, тоже наследием каких-то древних и дряхлых сказаний. Кризис: и сознание отвлекается и пытается отвлечь на что угодно и на кого угодно, лишь бы не касаться того простого факта, что между ними сейчас считанные шаги и напряженные, тянущие как застарелая боль, паузы в словах. Ассару это уже знакомо, это он уже видел, уже отметил со всей вложенной в него рациональностью… что? Что он говорит? Негромкий, но совершенно искренний смех вызывают эти отчаянные слова – ломай, сейчас… можно подумать, ему что-то помешает, можно подумать, кто-то поможет и спасет, теперь, когда единственный упреждающий фактор спит на дне моря в ожидании весны, обрастая ракушками и льдом.
- Ты всегда был для меня неплохим развлечением.
Повернулся, закрыл дверь, отсекая лишние звуки из коридора; щелкнул замок, чтобы девочка по имени Йоко не мешала неосторожным присутствием, подошел, снова сократив расстояние до самого предела, чтобы чувствовать солоноватый запах моря, чтобы взять в охапку ткань на груди, провести в подобии хозяйской ласки по спине, остановить руку на сырых джинсах:
- Мне и вправду нравится, что такой… такая примитивная тварь снова и снова удивляет меня. День, месяц, год, десять лет – на сколько тебя хватит, такого упрямого?  - Неуместная дрожь, быть может, что-то еще, когда оставлял красную отметину пониже уха, ему было время, чтобы изучить это тело, чтобы ничуть не солгать, произнося вполголоса само собой разумеющееся: - Мне нравится тебя трахать, мне нравится, как тебе это не нравится… похоже на признание в любви, правда? А ведь на твоем месте мог бы быть кто угодно. Любая достаточно упрямая шлюxа.

0

236

Крепкое старое дерево, за которое, будто уносимая потоком, уцепилась тень. Змеистый свет фонаря по наглаженным нагретым за день круглым брускам мостовой старого дряхлого города. Узкий, как лодка, старинный переулок, острым треугольником уводит в стремительную темноту. Луна висит, как воздушный молочный шар, между кошачьими ушами темных черепичных мансард. В чердачных окошках тревожный желтый свет, скрипит фонарь в арке на ржавой цепке. На грани света и тьмы видна груда тряпья, сломанные алебарды, испанские каски с загнутыми краями, аккуратно, как кастрюли на кухне у доброй хозяйки, вложенные друг в друга. Позолота с явной претензией, парчовые разводы в акворельности светотени, карточный крап ламп вполнакала сквозь отзелени за бахрому абажуров, аквариумные плывущие интерьеры, ароматические свечи в богемском хрустале. Огни в туманном океане за гранью видимости и в нем, густо растворенные, огни как в болотном мареве над хлюпкими кочками и по-жабьему раздутыми, налитыми осенними цветами огни Наутилуса - гранатовые во всей сочности разделенного плода, выплывающие из меркнущего под напором призрачного света небытия русалочьи с отблесками чешуек и рыбьих глаз по серебряным монеткам каждый, голубоватые, как выкатившиеся белки глаз мертвеца в городском морге, белесо-перламутровые, как солоноватые даже на взгляд, замирающие на скате капли с подсохшей, хрупкой корочкой. Золоченая гильотинка в пятнадцать сантиметров собственного роста отсекла кончик номерной сигары ручной катки с тонким ободком листовой окантовки, на пределе слышимости застонал в бредовом полусне курчавый мальчик на тряских коленях старика-импотента, стряхивающего пепел размеренно и механически по широко расставленным бедрам, серым, как в дни крушения Помпеи; постные мясистые лица в горьком поту господ, держащих одной рукой набитые богатью сумы, а другой кусок побольше, их золотые и янтарные запонки искусством ювелирного дела, шелковые застиранные лацканы дорогих смокингов, белые, что само сало, проборы залитых галлонами лака причесок назад с отпущенными у виска, сигаретный дурной дымок винтом к потолку, невидимым навесам вентиляционной системы сквозь черный ром по стеклянным бокалам в морщинистых холеных руках, стаканы с толстым дном да кубики льда трескаются тонко и звучно. Все движения, как в тяжелой грязной воде, через силу, через морочащий свет, и зрение уже дробится, как сказочные узоры калейдоскопа, густо и глухо плеснули в черной стремнине тела, от толчка в грудь он полетел на асфальт, а асфальт заполошенно бросился ему навстречу. Звук был сочным и хрустким. Череп уступил твердости асфальтовой глади с первого удара проиграв дуэль. Затошнило, во рту фантомно заплескалась кровь, со своего места не сдвинуться, не слететь, но перед глазами каменная статуя уже стянула покров возведенного спокойствия, сто двадцать минут на сороковой секунде канули в Лету, мерный такт раскачивающегося жала, с которого, в лучших традициях древних гравюр, время от времени срывались большие капли яда и, смачно шлепаясь на булыжники - шашки пола кабинета, шипели серной кислотой, пожирающей органику, львиное тело съежилось и трафаретно спряталось за фигурой рыжей девушки. Лисьи уши к голове. Хайне испуганно жмурит глаза, чужой в давящем обстановкой кабинете, напуганный и ершащийся только от того, что не готов еще смириться с отведенной ролью, но в охотку только погрызть молочными зубами - будет ли дано им время окрепнуть так, чтобы забитый зверь смог подняться из плена собственного ужаса, без которого не перебороть старушку-карлицу в джинсовом белом сарафане? - под коленом костлявой ноги и отсрочить неминуемое.
Это как выплеск опивков в доверчиво, наивно повернутое лицо от всего размаха, с запачканного рукава, и капли по быстрым дорожкам стекают к подбородку, собираются отвесно и ухают за ворот, пропитывают сыро и холодно - не лезь не в свое дело. Ему бы правда поберечь себя. Подумать, прежде чем лаять на сильного. Так они залезают в твой мир и жрут его, чавкая, захлебываясь, вздыхая, и требуют протянутых до помощи рук над серным варевом. Стороны света остановили бесноватую пляску. Искусственные спутники, туманности и ангелы Господни -  в космосе, гробы, кроты  и золотые жилы под землей. Дважды два - четыре, а не восемь с половиной и не колбаса из бабочек. Альбинос отвел глаза и медленно убрал сильно и неровно отросшие волосы за ухо, в котором упреждающие стукнулись накрученными пиками титановые серьги, в куртинах сада забулькал пьяный хохот, надсадный вопль оборвался. Топот. Пощечина. То ли кашель, то ли тошнота. Каждый год одна и та же картина. Каждый год одни и те же воспоминания. Это может быть твой последний год. То, что показалось слабостью, обернулось вмороженными в металле перьями. Упал вниз и поднялся кадык на вытянутой к самообману шее.
- Для этого ты забрал меня из жизни? Развлечься на одну ночь... - хлебным мякишем в бензиновой луже стала цена этим словам, когда давно уже - да и тогда тоже - не было его, а держалось на кончиках пальцев чьих-то рук, рук далеких или близких, пока не натянули не поводок, а нейлоновую шлейку унизительно и постыдно. Будто от зачумленного бежать от падшего ангела не было больше смысла, и только внутри у Хайне сызнова все застывало, покрываясь неуклонно леденящей, потрескивающий от напряжения, корочкой ожидания худшего вместе, в унисон с щелчком собачки замка, за которым остался коридор с запахом уличного голоса, с людьми, чьи черные бездушные глаза казались - мнились - барьером для кого-то сущего, и присутствие взмыло в небеса пакетом с нагретым воздухом. Оставаясь один на один со зверем более опасным, чем все ему известные, он сам загонял себя в угол, но да много ли зверей успел увидеть на своем веку мальчик, воспитанный улицами, мало ли был уверен, что никто не в силах сладить с ним самим? Как же он тогда, в былое время городских окраин и изрезанных заборов за оградительной чертой ненавидел ждать в положении, когда от него ничего не зависит. Когда не в его власти изменить что-либо. Теперь он медленно и мучительно пристраивается, прилаживая к себе отторгающееся восприятие нового, но более реального, чем было раньше. Падшего ангела, подшагнувшего в панически опасную близость. Ломкий заячий визг, сладкое тяжелое желание поджало утробу, Хайне шарахнулся назад как опаленная лиса от поднесенного пламени, но стиснувшая тонкую материю на уровне груди рука удержала надежнее железных зубьев лесного капкана. Как пытки избегающий прикосновения, сбившийся оборотень на какое-то мгновение почти прижался к мужчине напротив, дернулся вновь, замер напряженно. Сквозь джинсовую ткань, лишенную плотности на поясе, быстро коснулось покрывшейся мурашками кожи тепло чужой ладони.
- Та ночь затянулась, - сглотнул вновь судорожно, голосом севшим пробормотал почти невнятно, снизу вверх глядя на падшего ангела, нелепый и должно быть смешной со всеми своими нападками, нахмуренными бесцветными бровями и теряющей цвет радужкой; тонкой рукой, вскинутой вверх к запястью хозяина, которая не сжимала и не отрывала от одежды хват, но как маленькая собственная преградка мешалась. Тогда он проснулся от звука падения неровного куска стали сквозь разбиваемые им же осколки чего-то затупившегося и невосстанавливаемого, они окружают себя громкими звуками, пытаясь поддержать иллюзию наличия смысла, они боятся тишины. Боятся, потому что в ней остаешься один перед собой и, оставшись, они увидят полость, ту полость, которую так выверено и четко рассчитано заполняют пустошумом. Слова в пустоте больно бьют по нервам, сухая жажда в жилах от досады только усилилась вдесятеро, вспыхнуло из последних сил и меркло багровое сияние, - на долго.
Это у европейцев судьба слепая девочка Фортуна или вот еще - Норны - пряхи северных легенд его воспетой легендами родины, по снегам и горным вершинам на прялке облака из под золоченой руки да розовые девичьи ленты на пасти огромного волка, попирающего небо, но кто-то рассказал ему страшную сказку. У арабов судьба - неопрятная старуха с петушиным пометом и перьями в пепельных патлах, она сучит нити костяными пальцами из собственных пустых глазниц, как паучиха-каракурт. Кисмет сошла с ума еще до начала времен. К ней лучше не приближаться. Потому что у нее очень острые зубы и ногти. Уродливые костяшками, отстукивают такт по дереву стола за самой спиной. Подбирается ближе. Настойчиво заныло в пояснице, но можно ведь выдохнуть, можно успокоиться: что бы ни предстояло дальше, это коснется его одного, а отвечать за другого больше не нужно, игра чужими жизнями кончилась. Просто не осталось никого. Картина убитой девушки, простой добродушной официантки в его бывшем баре, преследовала последние ночи безумной пляской света и ломанного черного угля, а порох до сих пор резал обоняние, словно совсем рядом, здесь. Под чужим прикусом натянулась белая кожа, оборотень дернулся от хозяйского клейма в чувствительной точке с коротким приглушенным возгласом.
- Не надо...не... - Во рту сухо и кисло. Потом руки под поясницей и лопатками разжались и все, что он успел увидеть: две белые, лишенные перчаток ладони у висков остроухой маски. Оп - и человек с волчьей головой становится просто...Нож для колки льда сверху вниз между глаз. Вот таким было лицо под ворсом маски. Прилипшие ко лбу светлые пряди, белки глаз, угол скулы. Человек посреди комнаты. За спиной открытая дверь. Условно уютный, вылизанный. Окоченевшие тушки вещей, точно чужие, - почему не шлюха? Это же не повод гордиться, что стал твоей собственностью, твоей блядью, пусть другие...им это понравится, они сами раздвинут ноги...
Голубое небо. Белые клецки облаков. Серый асфальт скоростной трассы, странная дорожная разметка - черные-белые прерывистые полосы  -  узкая треугольная перспектива упирается в сияющий четкий горизонт. На зеленых холмах слева и справа - белые с желтой середкой ромашки. Большие, как чайные блюдца. Они давно слились в белые полосы не от быстрой езды, а в периферии от быстрого бега.
- Ich bin nicht dein Hund... - Мы никогда не учитываем сколько вещей происходят на свете одновременно. Секунда в секунду. Вдох на выдох. Крест накрест. Игла в глаз. Пуля в рот, - Ich glaube nicht, ein Halsband tragen.

0

237

А что ты будешь делать, если вместо прекрасной принцессы и половины королевства в конце долгого пути всучат початую пачку сигарет да замерзшего паренька, торгующего собственным телом в луже жидкого фонарного света? Что будет, если сказка оплавится под пальцами, золотая и белая, чистая и стройная, если превратится она в обрывок обугленной фольги и сплавленный комочек олова? Что тогда? Блефовать и делать вид, что так и надо, так и должно, того и ждал; хорошая мина при отвратной игре, хотя бы шлюха в волчьей шкуре, но не лохматая псина с бесцветными глазами. Где теперь то золотое и белое? Где теперь его небеса – продул в карты, продал за то, чтобы наполнить пустое пластиковое тельце шприца, которого из многих, уже и не вспомнить, пугающая инфляция и крушение; падение бесконечно, от самых небес и до упора, в дерьмо и красную смертную плоть, с красной кровью в жилах, с серыми перьями – ветром по коридорам и комнатам опустелого дома. И на этом пути, в бесконечно кошмарной уже не детской сказке, в бесконечно длящейся грани между днем и ночью, в пыльных дымных сумерках помнить, смутно и нехотя помнить и изумляться зачатками чувств, что можно и иначе, что, наверное, нужно было бы иначе, единственной вспышкой, искрой, тлеющим окурком в собственную подставленную ладонь – но те, кто обрек его на такое существование, знали толк в наказаниях. Об отнятом бессмертии он сожалел бы годы, но, оказавшись в стеклянной клетке отчужденности, эмоционального голода и бессмысленно утекающих жизней и лет, он сам продлит свою агонию на целую вечность. Бессмертный страшно одинок, и «страшно» здесь не просто слово, обозначившее степень чего-то по отношению к чему-то. Это было бы нестерпимо страшно и холодно, если бы он уже научился страху, но только смутное предчувствие водит стеклом по стеклу, только догадка и холодок между лопаток, там, где кожи касаются жесткие перья. Не нужно отвечать, не нужно объяснений, что ночь, что пепельное предчувствие ночи, которым он живет, продлится для его живой игрушки всю ее оставшуюся жизнь, день, месяц, год или десять лет, в никуда, в холодную пустоту от красного флажка на старте и до холодной ласковой земли. Земля простит, земля спрячет, когда придет время. Земля пожрет, как пожирает холодная ночь тени уходящих за порог, очерченный медовым светом. У той твари, что названа судьбой, тысячи обличий и лиц, но правда – только холодный ветер в лицо и пустота навстречу протянутой во мрак руке.
Цветной взблеск, луч света, преломленный хрустальной водой и отразившийся в тонких радужных чешуйках – вскрик и теплая кожа, которой он касался губами. Но что мальчишка мог бы знать об одиночестве? Что может значить его маленькая трагедия, чей-то труп без лица, чей-то голос и чьи-то темные волосы, струящиеся между пальцев, какие-то воспоминания, черт бы их побрал… ладонь протяни – и будешь причастен, причастишься и почувствуешь, кровью и плотью, громким смехом и словами, и похлопыванием по плечу в жесте теплом и дружеском, чего стоит просто не оборачиваться, чего стоит научиться смотреть в пустоту – насквозь, до предметов. До закостенелой вещности не замечать и не касаться тяжелого наследия того, кто присвоил, кто назвался хозяином и не позволит опровергнуть это никому… потому что… потому…
- Ты задаешь вопросы, на которые и сам знаешь ответ. Зачем? Зачем мне покорные улыбки этого шакалья, когда полтора тысячелетия я шел по следам не-покорности? И находил, и испепелял… чьим-то там именем. Старые привычки трудно забывать, а в мире, где не только всему свое место, но и все на местах, мне самому нет места.
Как еще рассказать о том, каково на вкус бессмертное уныние непоседливому волчонку с молочными зубами? Чем еще забить в глотку его упрямый рык?..

…У нее холодные твердые ладошки и бесшумное холодное дыхание; она ходит, семеня мелкими шажками и их шорох порой сложно услышать раньше, чем тонкие руки лягут на плечи. Она ему почти что дочь и падший умеет ценить ее уже только за то, что она есть, за то, что умеет обжигать, подобно вспышке магния и самозабвенно дарить ощущения, каких он раньше не знал; его ненависть, его хрупкое умение, располовинившее его бытие на две неравные доли – до и после. Что пепел на крыльях, что обломки пламенеющего клинка, что потрясающее опустошившее его веру открытие из чужих уст в сравнении с… с этим. У него нет таких слов, все, что есть у него – это тихий рык, и смех, и ударить, все также держа за шиворот, щедро, сильно, покрывая долг за то, что оборотень вытворил на пляже. Это не похоже на те, былые победы, вымученные победы над теми, чья дверь не пометил в страшную ночь кровавый крест, идиотские победы палача на эшафоте, высящемся посреди багрового океана, это не похоже на цирк уродов, заботливо собранный под одним небом золотыми и светлыми сородичами. Это похоже на… на настоящее, на явь после долгого сна.
- Значит, отсутствие ошейника тебя смущает?
Собственные слова, со стороны, зло и весело, и голос отчего-то кажется чужим, вроде бы, как не должно быть, как не должны оказаться в механическом паучьем мире существа живые и яркие, как будто в металлическом масле плеснула хвостиком оранжевая рыбка из бассейна старого мраморного фонтана. Вероятно, чудо: вырвался из тенет предопределенности и научился быть живым, настоящим, чтобы изменилась не только кровь, чтобы изменилось что-то куда более глубокое. Обретают жизнь и дыхание тени и пыль, и сухие перья, и палые листья, хрустящие под ногами. И уже нет и не будет той сестры, что затуманит глаза и положит не по-девичьи тяжелую руку на плечо, он в клочья разорвет любую дуру, осмелившуюся подойти к нему. Он свободен… а вот его щенок – нет, но в этом, похоже, еще есть необходимость его убедить.
Удар был более чем неожиданным, Ассар и сам не ждал от себя такого, но, когда оборотень упал, сожаления не появилось. Со-жаление, помнишь, оно тоже не нужно карающему, который даже двадцать лет спустя после падения, выучил только две крайности, смог различить только два самых ярких цвета – привязанность и гнев. Возможно, когда-нибудь, это искалеченное собственным творцом создание исцелится, и приблизится в чем-то к Его младшим детям, но сейчас ему далеко до подобного. Ярость, азарт и сладкое, нежное бешенство, похожее на подгнивший перезрелый фрукт, коленом прижатое к полу тело, задранная кофта и четыре размашистых иероглифа от лопатки до пояса, глубоко вырезанных ножом для бумаги. Оттуда же, из-за сбивающего мысли и путающего последовательность логики тумана, выплыло легкое удивление при виде перестающих так обильно кровоточить тонких порезов, запоздалая догадка, понимающая ухмылка. Дань памяти или старая привязанность, но при всей своей нелюбви к драгоценным камням, более похожим на бутылочное стекло, остро блестящее на асфальте после ночной попойки, падший любил серебро. И массивный перстень на левой руке был серебряным. Развлечение. Шутка. Эта метка останется на всю жизнь, куда заметней и красноречивее оставленного укусом-поцелуем следа на шее, куда унизительней, чем пренебрежительно-обыденное «Раздевайся!», которое забывается наутро, и, кажется, это забавней, чем все перечисленное, вместе взятое. Аккуратно прижечь ненавистным вервольфу металлом надпись на его теле, склониться ниже, опершись окровавленной рукой об пол совсем близко с побелевшим лицом, и за волосы приподнять его голову, чтобы видел и руку, и перемазанное темным кольцо:
- В следующий раз я заставлю тебя его проглотить.
Присмотревшись к бутылке виски, принесенной еще вместе с ужином какой-то расторопной тенью, Ассар налил в бокал, добавил воды из графина – пить, а не напиваться и, устроившись на диване, смаковал напиток, ожидая, когда оборотень придет в себя. Похоже, засыхающая на руках кровь падшего совсем не смущала. Несколько минут прошло, или полчаса, следующую порцию он, не разбавляя, опрокинул из бокала на залитую красным спину, и чуть яснее стали видны линии выжженных на теле иероглифов, их уже можно прочесть… Ga zokushite.* Тычок носком туфли под ребра:
- Вставай, я закончил.

_____________
*принадлежит

Отредактировано Assar (2011-02-01 15:31:59)

0

238

===>замок

Зеленое сукно прямиком перед глазами и отпечатаное волокнами на морде, навевает нехорошие мысли. Мысли о том, что я мордой влип в последний целый, в этом конце зала, стол. Ебаное тело меня подвело, *баное тело среагаровало на удар - чем там он приложился, битой? - последний не вырубленный мной и на долю мгновения выпущенный из поля зрения, охранник подкрался сзади именно так, как и поступают закоренелые п*дарасы. Отправил меня в нокдаун, и теперь я, как *баная канарейка, отлеживаюсь уже полсекунды, слушая звон в ушах и пересчитывая языком  зубы.  Симфония, бл*ть. Брамс вкупе с Моцартом.
Металлический вкус во рту.
В *баных глазах отливает кровью - я поднимаюсь. Мутно веду глазами по спинам линяющих в распахнутые проемы, снобов-гостей и цепляюсь взглядом за пошатывающегося на последнем издыхании охранника, того самого, последнего из Могикан. Выжил, стервец, уже за это его можно уважать. Пру танком, фишки хрустят под ногами и я едва не спотыкаюсь о чье-то тело. Глухо ухает - прикладываюсь ногой между делом в чей-то не к месту подвернувшийся живот. 
Хват за лацкан пиджака и на рывке встречаю лбом его нос. Приятно, сука? Нравится? -  слизываю кровавую юшку, густо стекающую по его подбородку и отбрасываю на пол обмякшее тело. Свой испачканный лоб вытираю рукавом... рукавом? Нахуй, нет никакого рукава - кто-то успел мне его уже порвать, по чудом уцелевшей рубашке размазывается красное пятно. Идиллия, блять - три десятка валяющихся на полу мужиков и визжащие от страха, последние гости.
Знаете, на что я смотрю?! Ножка стола! Пипец, меня вырубили ножкой стола!
Подцепляю ее ногой и, подкинув, перехватываю удобно в руке, следом  расшвыриваю ботинками по залу все, что валяется на полу и с опаской веду по черепу себя рукой. Фуух  - лысый! Какой только херни не привидится, когда отдыхаешь мордой в стол. На секунду я представил себя - да так отчетливо! - с перьями и хвостом.
Птица, нах.
И, кстати, со мной была телка. Где она? Такая, шикарная, как она себя называла? Как я ее называл -  "королева"? И какого бы это *уя я изображал из себя чмо.. чмо.. Мачо? И чего бы это я телку называл королевой? Шерше ля фам, кожаный мяч. Если я сорвал себе игру, спустил в унитаз кучу денег рассыпаными по полу фишками и стою теперь в забрызганном кровью, порванном пиджаке посреди разрухи в игровом зале, то тут, определенно, телочка виновата! Та самая, самоназывающая себя королевой мира, из-за идиотской выходки которой и начался весь этот срач с раскромсаными вщепки стульями и поломаными пятью ближайшими к нам, столами.
Шутишь, девочка? Мне за шиворот лить всякую дрянь, это нужно быть смелой! То, что до тебя не добралась моя пятерня, это просто хорошая реакция вышколенных секьюрити. Это просто тебе повезло, тварь такая! Это кто-то сейчас нарвется на вторую серию и между нами уже не будет трех десятков мордоворотов..

===>  неизвестное напраление

+3

239

Время неспешно затягивалось, как досадный узел на любимом шерстяном свитере, клокотало досадливо и уныло, зеленый штоф с проблеском прозрачности, зеленый чай, бутылочный ряд, белые салфетки кувертов на холодных деревянных столиках, пошлый плюш вишневых гардин с золотым тиснением, девственно белое киношное полотно где Чарли Чаплин уковылял в занявшийся закат растоптанными ботинками с щерками мелких зубьев гвоздиков, вниз кромкой висят вымытые и отполированные зеркально бокалы, ощерилось этикетками элитное бухло за барной стойкой, злые грани расщепа в зубчатые выемки на деке, бережно, но уверенно, будто страшный вывих, закрепляя скрипку винтами и пружинами. Он появлялся постепенно, будто настраиваешь изображение в старых телевизорах проворачивая усики антенны во все стороны света, мелькал в сознании белым шумом, голосом мертвой женщины, психическое расстройство с преобладанием двигательных нарушений, ленты костров, раздробленный лед и покрытые наледью перья, через воздух в зрачки вгрызается нездоровый свет фар встречной машины, но глубже через зрачки вгрызается снег, что виден на фоне нездорового света, они оба синтетичны, как и звук, что будет разбит чуть позже через различной степени истинности понятия, он трещал сырым деревом и никак не мог сформироваться. А затем просто влился окончательно хлынувшим с потолка потоком, опутывая тонкими прочными сетями, листья, что текут по взорвавшему куски грязного льда лавой ржавых прутьев замерзшему бетону, невидимыми иглами забираясь в самые удаленные частицы сознания, нанизывая их на себя, подпитываясь ими.
- Если я не подчинюсь, ты убьешь меня. Если я подчинюсь, ты убьешь быстрее...
Как после трехчасового траха черти с кем, когда уже весь в поту и бреду, как в жестком танго в пустом зале, где только сигаретный дешевый дым и зеркала и перегар контрабандного черного виски и женские юбки белые в горох мокры на бедрах, и уже не завиваются при провороте, в танго "роксана" хриплом, бордельном и откровенном, как... Короткий удар, словно резкий выдох перед погружением на глубину, заточенный нож под нижние ребра со спины, будто шелест паутины, затянувшей в пыльную кладовку со сложенными скелетными пачками, неожиданно, неверно, ложное число и шулерство на железном кубике, новое поле, черная дамка по красной лакированной клетке. Иногда для того чтобы встать, нужна самая малость. Сущая ерунда. Ухнул ногой в могильную яму, матернулся на три этажа залихватски со старанием, хватанул распахнутой ладонью жухлую травину - не удержит этот колосок тела, раз веры нет. Ничего нет. Аквариумы. Подколодная подводная жизнь в подсвеченном стекле с зеленью давно не смененной воды, пластиковые камни и украшенные замки по дну, красивая картинка тропического мотива на задней стенке весела и непринужденна. Стальные глаза мурены в декоративном туфовом рифе смотрят червивыми денками из той могилы, в которой руки загребают сырую землю, кровавые десны брызжут по сторонам, ржавчина крови стара, переставшая испускать перепревший приторно-железный запах. Шевелятся в мутном живом мареве меж густых пузырей мертвого воздуха колючие жабры ядовитой тропической "рыбы-бабочки", на грани восприятия отчаянный звон битого стекла, бессильно распластанные по полу водоросли из отработанного силекона, подпрыгивающие в утлой лужице пучеглазые рыбы золотой чешуи. Зеленоватый подозрительно ласковый свет дежурных абажуров над головой, греют макушку искусственными солнцами, а черный слуга в белых перчатках, тонких в облипку, как смотровые, встрепенулся, глянул любезно и пусто. Картина стала расползаться хлопьями горящей бумаги, благодарностью не выраженной и от того занозившей болезненной холодноватой нежностью. Падение было чрезвычайно продолжительным, более долгим, чем неведение, невезение, и он, переродившийся, должен был бы познать все заново, чтобы опять подняться. И больше не было ничего, что могло бы его остановить, даже если бы он захотел, рано или поздно отставали идущие рядом или по следам его, как за хищником, терялись в толкотне бессмысленной суеты своих страхов, сомнений, жалоб и привязанностей, но теперь и сам он, глухо грохнувшись на пол лицом вниз, в том страхе увяз по пояс, хуже чем в зыбучих песках, потерял чувствительность - на мгновение; только коснувшись пола, оборотень уперся в него ладонями, подорвался вверх, оказалось лишь за тем, чтобы упасть вновь, нелепо вывернув пясти, под весом чужого тела прогибая спину напряженно-натужено, обернулся практически. Задранная по самые плечи кофта стянула лучше бочкового обката. Сполна. За все прошлые грехи бритвенно острое лезвие без труда да усилия вспороло тонкую кожу альбиноса, погрузилось, жадное до жизни, в плоть косым узором: дергаясь в бесплотной попытке вывернуться из-под падшего ангела, Хайне мешал срезать ровно и кровь веселыми струйками живо побежала по вздымающимся на быстрых вдохах бокам, впитываясь в одежду, капая на пол. Спиртовым щипом завертелись внутри отлаженные шестеренки в разжиженном масле, свернулись потемневшие алые капли, в опасно глубоких тонких порезах новая кожа нарастала неровными буграми во следы оставленных отметин. Воздух надул на мгновение щеки, обжег глотку и все равно вырвался на волю с сухим хрипом, в крови, как в соленой морской воде, вновь дернулось тело, пока не подкралась на цыпочках замызганная маленькая девочка в льняном коротком платьице. Замызганные ножки ступили на напряженную спину. Шажок. Другой. Затанцевала. В первый миг она была острой и горячей, словно полоснули раскаленным лезвием, потом задубела как кожа на морозе, затрепетала, расползаясь по спине волнами и снова вернулась к мгновенно вздувшимся следам ноющим, долгим ощущением. Огромный костер в напалме лесного пожарища, или прикосновение к нежной розовой слизистой каленого железа, или атомная плавка на спине на правой лопатке, маленький аварийный ядерный реактор, который в конце длинной-длинной воображаемой дороги с обморозью по краям, но намного миль вдали. Зрачки почти пропали в серой с отблеском красного радужке, превратившись в черные точки размером со спичечную чиркнутую головку, а зубы, от силы сжатых челюстей, заскрежетали громко, упорно как у жеребца по трензелям. Не думай о безумном жжении кислотных брызг по выбеленным временем костям, о натянутой плоти на палочках распятия бытия, кривящейся ткани над потоком теплого воздуха и обугливании гангренной отмери, не произноси этого даже мысленно, не слушай собственный плачь, когда серебряная изящная печатка прутом повторяет кровавый тонкий путь. Пасет паленой кожей, жженной шерстью, в голове упреждающим роем осознание того, что он уже сходит с ума и этого мало, чертовски мало, пятно щелока разъедает неумолимо, молнии танца углями разлетевшиеся, что выжигали лентой кровоточащей крик, в своем безмолвии запертый бьющемся. Дыхание бьет по ушам, не относясь к обыкновенной категории звуков, оно просто сопровождает, пульсирует. Больные раком легких дышат так, весь этот хаос, экзекуция абсурдная до паники правды - прогнившая болезнь уже далеко не чистого разума. Огромная опухоль в мозгу, набухающая и чернеющая, пожирающая изнутри. Бетонный шов сочится грунтовой водой. Колотый сахар фарфоровых электрических патронов семидесятых годов и метлахской банной плитки. Правила. Правила. никуда не бежать никогда не кричать, ничему не верить ни на что не надеяться ни о чем не просить, не называть имен, темный отнорок с разбитыми ржавыми раковинами, ракушками. Носом в резную раковину, выпавшую из разбитого аквариума. Как щенка в наваленную на пол кучу в отсутствии хозяина. Тонкие перламутровые створки треснули под напором упрямого лба, и рассыпались прахом. Правила. Кричать так громко, пока горло не сорвется в ошметки крови и голос просто уйдет из его тела. Кричать о помощи. Спасите же кто-нибудь его, пока это еще возможно. Собственный крик звенит в ушах, он хватает воздух широко открытым ртом, чувствуя, как судорогой сводит вывернутые ноги, руки по-прежнему упирающиеся в пол уже не ладонями, а сжатыми до бела кулаками; слезы от нестерпимой боли перебивают дыхание, оставляют влажные борозды на потерявших всякий цвет щеках, собираются на подбородке совсем стеклянно-бисерно. На снегу крови призраки разодранные, на клыках Его перьями сияния трепещущие, в свою очередь придавленными обитым сталью ботинком, стилизованные статуэтки грязного снега - все остается на месте, выживание горящего угля среди бетонного пепла, просто сейчас его пламень невозможно почувствовать. Перед невидящими от боли и слез глазами из тумана всплывает столпом, попирающим неумолимо истекающие небеса, в его крови рука падшего ангела, и черным пятнышком в ней кусок сплавленного серебра, такой темный от разложения, размеренного роспуска оплавленных оловом тканей; Хайне бы не увидел, но впившиеся в волосы пальцы направленно подняли голову, развернули и удержали на ватной шее до понимания.
-...раз...тебя...проглотить.
Глухой стук лба о ровные шашечки расчерченного на ходы пола.
Время натягивается тонким пузырем розовой жевательной резинки, дробясь кадрами на доли мгновений. Сгруппированное тело кубарем катится по острому щебню, собирая на кожу песок, сдирая тонкими, продольными ссадинами с локтей, колен и плеч. Особенно больно плечи, где проходят линии татуировки. По этим вспышкам боли можно сосчитать количество оборотов, но сейчас это не важно. С потолка вниз стремительно несутся тонны смерти, обгоняя на доли секунды, но вновь и вновь под угрозой плиты бездушного камня только холодный пол. Распластанный по ледовой плоскости злого убеждения, оборотень выпал из реальности, оглушенный, ошарашенный, ослабший. Если веки горячи, а пальцы холодны - это первый признак высокой температуры или безлунной ночи. Белые сны - признак лучевой болезни. Кислый привкус во рту, спазмы и сухие позывы внизу живота, аритмия - признак ломки. На него смотрела мать. Спутавшиеся волосы, мокрое в разводах платье, бывшее когда-то белым. Ее лицо снова благодушно засияло. Постаревшая и высохшая. Выжимает подол. Выкручивает жгутом. Это не кровь, это темная нефть. Он отшатывается от женщины. Она сплетена из прутьев, она полна пчел, улей критских пчел, без жал, август, горят торфяники, гниет на обочине сбитая машиной собака, пчелы жужжат над развороченным боком - белые плашки сломанных ребер.
Что-то касается щеки.
Что-то огненным потоком хлынет на спину. Слишком много.
Громко застонав, Хайне даже от несильного краткого тычка под ребра подобрался, в запоздалом защитном жесте свернувшись словно гусеница, опрокинулся на бок, охватив себя обеими руками за бока - по ладоням содранная кожа, под ними липко и вязко от подсыхающей крови и пота, от алкогольного выплеска на пузырящиеся раны и от остывающего пожара на спине, от замедляющейся пляски босых ступней стон сходит на тихий утробный вой. Разлепить глаза оказывается непосильно сложно, но спустя минуту оборотень отирает грязной ледяной ладонью губы, аспириновая кислота хрустит на зубах, один из которых сломан и отстраивается регенеративно медленно, тяжело, пока все функции распределены на восстановление изуродованной спины, где под кожей заползали змеи-черви, быстро-быстро, только появляясь и тут же ускользая, превращая область отметин в кровавом ореоле единым шевелением для внимательного глаза. Совсем скоро Хайне садится с усилием на колени, одним движением через голову стаскивая кофту через голову, роняя под себя жгут из замызганной ткани и вновь пытаясь коснуться руками того, что оставил игривый металл, однако ни выпрямиться, ни согнуться не может. Даже пальцы деревянные, что отломанный гриф. Сковавшая все члены слабость напоена болью, распухла безобразным образованием, мешающим подняться дальше, чем удалось не по указке падшего, но благодаря упертости возвращающегося рассудка; кончики пальцев погрузились неглубоко в желтящую влажную пленку на нижней отметине, с сухих губ сорвался болезненный выдох - пить, пить:
- С...сука...
Пронзительный взгляд обретающих алое как лишнее, светлых до блеклости глаз, словно кричащий, ставящий защитные барьеры, отчаянно цепляющийся за пошатнувшийся призрак свободы. И нет разницы - опоздал ты на мгновение, или на час - бездушный камень расплющит тебя по такому же камню пола, дробя кости позвоночника, размазывая жирный студень костного мозга. В тонкий слой густой жижи, превращая мышцы, внутренние органы. А вот остовы рук останутся. Потому что они не живые.

0

240

Мир познается в сравнении. Тепло-белое соотносится с горько-фиолетовым, выворачивается наизнанку, меняет цвет, и процесс познания превращается в заторможенное наблюдение за  неким чудовищным хамелеоном. Нелепо, не правда ли? Но здесь даже стены выложены мозаикой нелепости. Мгновение за мгновением, рывками, размеренными сокращениями и металлическими щелчками сдвигается время, крохотный кусочек серебра отвратительно-звонко скачет по столу, не вызывая ничего, кроме брезгливого ощущения причастности к чему-то постыдному и грязному. Впрочем, отчего же только ощущение? Был, по локти, по самые тонкие перья, нежный пух у лопаток причастен к тому дерьму, от которого когда-то избавился, отрешился и стал серым и кристально-прозрачным для зашоренных чужеродных цензоров внутри себя, отсюда, верно, и это смутное чувство, которому он так и не может дать имени. Вспышка, красивая и слепящая, уже прошла, отозвавшись только небрежным ударом по лицу – тыльной стороной кисти, вскользь, за несколько вздохов до того, чтобы снять и бросить жгущее пальцы кольцо на стол, жгущее пальцы кровавой грязью. Так оно легко – просто грязь. Сдавленный собственный голос, сказал что-то негромкое, что-то вроде – следи за языком. Не понравилось, конечно.
И уже потом, в просторном номере, где ночевал порой чаще, чем дома и ключи от которого стали чем-то собственным и обязательным на металлическом строгом брелоке, долго отмывал руки от подсохшей крови оборотня; сколов на затылке волосы, оттирал собственную кровь. Размышления под звук льющейся воды, подкрашенной розовым. Неловкие рудименты мыслей-образов, птицы, сшитые из сухих разноцветных перьев, отлитые в металле аквариумные рыбки, грязная, вылепленная из глины и песка ящерица, раскрашенная аляповато ярко – все походило на ритуальные символические предметы, какими голозадые африканские колдуны вызывают дожди, или на разукрашенную ступку, из которой другой, знакомый колдун вытаскивал муравьев, змей и серый туман, или на бессмысленную внешне, но глубоко-смысленную рекламу вещей, предназначенных единственно для продажи… вещи одного ряда, внешние эффекты. Пустые шкурки, оттого и плавают в густом масле, не тонут, а переливаются в тусклом свету чешуйками и перышками. Невидим, невидим, но тут даже прозрачная серость может стать торговой маркой, и кто-то новый будет выть и кланяться очередной полной луне, не обращая внимания на содержание. Сутулые костлявые твари с подобострастными взглядами, месса во имя неизвестно чего, торжественная и бессмысленная. Если не научишься молчать, когда нужно и тщательно кашлять, когда становится особенно смешно, твои яйца следующими зашкворчат сырым мясом в масле под мистические песнопения.
- Если не научишься себя вести прилично, я тебя когда-нибудь и вправду убью.
Ассар смерил холодным взглядом тень оборотня, прислонившуюся к дверному косяку – ни туда, ни сюда, кто-то приволок с явным намеком самому разбираться со скалящим наполовину выбитые зубы волчонком, тут так принято. Некрасиво заставлять других нянчиться со своим сахаром и совсем уж нехорошо мешать убираться в кабинете, пока брызги крови не успели засохнуть, а с этими комнатами многое связано. Не хотел встречаться любой ценой, и, собрав какие-то вещи, перебрался из дома, запретив кому бы то ни было даже называть ее имя вслух, здесь была последняя ночь с Виленой, когда он уже наверняка знал, что она будет убита наутро, здесь наступала зима и здесь зима перекатывалась в щемящую весну, уже несколько лет. Второй или третий, или настоящий дом. В стенном шкафу в дальней комнате можно было даже найти свежую рубашку, чтобы окончательно принять пристойный и приличный вид. Остановился в нескольких шагах.
- Иди, вымойся. Или хотя бы отойди с дороги.

извиняюсь за эту чушь, но болит башка и еще ждет уважуха в 89 =.=

Отредактировано Assar (2011-02-13 13:07:50)

0


Вы здесь » Town of Legend » Европейская часть города » Казино "Блеф"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC